
                                 ИЗВНЕ

                        Повесть в трех рассказах


                      1. ЧЕЛОВЕК В СЕТЧАТОЙ МАЙКЕ

          Рассказ офицера штаба Н-ской части майора Кузнецова


     Вот  как это было. Мы еще летом собирались совершить восхождение на
Адаирскую  сопку.  Многие наши  офицеры  и  солдаты и  даже некоторые из
офицерских жен  и штабных машинисток с прошлого  года щеголяли эмалевыми
сине-белыми значками альпинистов первой ступени,  и эти значки, украшав-
шие  кители,  гимнастерки  и блузки наших товарищей,  не давали спокойно
спать Виктору Строкулеву.  Лично я за значком не гнался,  но заглянуть в
кратер  потухшего  вулкана  мне очень хотелось.  Коля Гинзбург,  глубоко
равнодушный и к значкам,  и к кратерам,  питал слабость ко всякого  рода
"пикникам  на  свежем  воздухе",  как он выражался.  А майор Перышкин...
Майор Перышкин был помощником начальника штаба по физической подготовке,
и этим все сказано.
     Итак, мы собирались штурмовать Адаирскую сопку еще летом. Но в июне
Строкулев вывихнул ногу в танцевальном  зале  деревенского клуба, в июле
меня отправили в командировку, в августе жена Перышкина  поехала на юг и
поручила  майору  детей. Только  в  начале  сентября мы  смогли  наконец
собраться все вместе.
     Было  решено  отправиться  в  субботу,  сразу  после  занятий.  Нам
предстояло до  темноты добраться к подножию  сопки,  заночевать там, а с
рассветом  начать восхождение. Виктор  Строкулев  выклянчил у начальника
штаба "газик" и  умолил  отпустить  с  нами и  шофера  --  сержанта Мишу
Васечкина, сверхсрочника,  красивого молодого парня; майор Перышкин взял
вместительный баул, набитый всевозможной снедью домашнего приготовления,
и -- на всякий случай -- карабин; я и Коля закупили две бутылки коньяку,
несколько банок  консервов и  две буханки хлеба. В шесть  вечера "газик"
подкатил к крыльцу штаба.  Мы  расселись и, провожаемые пожеланиями всех
благ, тронулись в путь.
     От  нашего  городка  до подножия  сопки  по  прямой около  тридцати
километров.  Но  то, что еще можно называть дорогой, кончается на шестом
километре,  в  небольшой  деревушке.  Дальше  нам предстояло петлять  по
плоскогорью, поросшему  березами  и осинами, продираться  через  заросли
крапивы и лопухов,  высотой  в человеческий  рост, переправляться  через
мелкие,  но  широкие ручьи-речушки, текущие  по  каменистым  руслам. Эти
удовольствия  тянулись  примерно  два  десятка  километров,  после  чего
начиналось широкое "лавовое поле"  --  равнина,  покрытая крупным ржавым
щебнем выветрившейся лавы.  Лавовое поле использовалось соседней авиаци-
онной частью как учебный полигон  для  тактических  занятий.  Осторожный
Коля Гинзбург накануне дважды звонил летчикам, чтобы наверняка удостове-
риться в том,  что в ночь с  субботы  на  воскресенье  и  в  воскресенье
вечером  они  практиковаться  не будут,  -- предосторожность,  по-моему,
совсем не лишняя.  Легкомысленный Строкулев не преминул,  однако, слегка
пройтись  по поводу малодушной "перестраховочки".  Тогда Коля без лишних
слов расстегнул китель,  поднял на груди сорочку и показал под ребрами с
правой стороны длинный белый шрам.
     -- "Мессер", -- с выражением сказал он.  --  И я не желаю  получить
еще одну такую же от своего...  Тем  более  в  угоду некоторым невоенным
военным...
     На этом разговор  окончился.  Витька  страшно не любил,  когда  ему
напоминали  о том, что  в войне  он по  молодости не участвовал. Он  был
зверски самолюбив.  Впрочем, через четверть часа Коля спросил у надувше-
гося Витьки папиросу, и мир был восстановлен.
     Значит, лавовое поле не грозило нам  никакими неожиданностями.  Оно
плавно поднималось к сопке и заканчивалось крутыми, обрывистыми скалами.
Дальше машина уже пройти не могла.  Там, под этими скалами, мы рассчиты-
вали разбить наш ночной лагерь.
     Итак,  мы тронулись в путь. Погода  была чудесная.  Вообще осень  в
наших местах, "на краю земли", -- самое лучшее время  года. В сентябре и
октябре почти  не  бывает  ни  туманов,  ни  дождей. Воздух  прозрачный,
тонкий, мягкий. Пахнет увядающей зеленью. Небо днем  --  бездонно-синее,
ночью -- черное, бархатное, усыпанное яркими немигающими звездами. Мы не
торопясь тащились  по развороченной еще летними дождями дороге.  Впереди
над щетиной леса призрачным сизым конусом возвышалась Адаирская сопка. У
вершины конус был  косо  срезан. Если приглядеться, можно заметить,  что
склоны  сопки  отливают  рыжеватым оттенком, кое-где поблескивают  пятна
снега. Над вершиной неподвижно стынет плотное белое облачко паров.
     Через полчаса мы въехали в деревню, и тут Виктор Строкулев попросил
остановиться. Он сказал, что  хочет забежать на минутку к одной знакомой
девушке. Мы  великодушно не возражали. В радиусе восемнадцати километров
от  нашего городка  я  не знаю ни одного  населенного пункта, где  бы  у
Строкулева не было "одной знакомой девушки".
     Не прошло и пяти минут, как он выскочил из домика с довольным видом
и с объемистым свертком под мышкой.
     -- Поехали, -- сказал он, усаживаясь рядом с шофером и перебрасывая
сверток Коле Гинзбургу на колени.
     Машина снова тронулась. Витька высунулся и грациозно помахал рукой.
Я заметил, что занавеска в маленьком квадратном окне слегка отдернулась.
Мне даже показалось, что я увидел блестящие черные глаза.
     -- Что это он приволок? -- равнодушно осведомился майор Перышкин.
     -- Посмотрим, -- сказал Коля и развернул сверток.
     В  свертке  оказалось  целое сокровище  --  десяток  мятых  соленых
огурцов  и большой  кусок  свиного  сала.  Строкулев  обернулся  к  нам,
облокотившись на спинку сиденья.
     -- Если Строкулев что-нибудь делает... -- небрежно начал он, но тут
машина  подпрыгнула, Витька  ударился макушкой  о  раму  крыши,  лязгнул
зубами и моментально замолк.
     Началась  самая  трудная  часть  пути.  К  счастью, на  плоскогорье
сохранились тропы, оставленные нашими альпинистами летом. В лесу, в чаще
берез  и  осин, исковерканных свирепыми зимними ветрами, были  проделаны
просеки, и нам почти не пришлось пользоваться топором. Временами "газик"
с  жалобным ревом  увязал в путанице  полусгнивших ветвей, переплетенных
прочными прутьями молодых побегов и густой порослью высокой травы. Тогда
мы  вылезали,  заходили сзади  и  с  криком  "Пошла, пошла!" выталкивали
машину  на ровное  место. При  этом  Коля Гинзбург, упиравшийся спиной в
запасное  колесо,  неизменно валился на  землю, а встав и  почистившись,
произносил  древнюю военную  поговорку: "Славяне  шумною  толпою толкают
задом 'студебеккер'". Через четверть часа все повторялось снова.
     Уже  темнело,  когда мы,  взмокшие  и грязные, выбрались наконец на
лавовое поле.  "Газик",  трясясь и  подпрыгивая, покатился по хрустящему
щебню.  В  небе  загорались  звезды. Коля задремал,  навалившись на  мое
плечо. Огни фар прыгали по грудам щебня, поросшим местами  редкой  сухой
травой. Стали  попадаться неглубокие  воронки от  бомб  --  следы  учебы
летчиков  --  и мишени  --  причудливые  сооружения  из  досок, фанеры и
ржавого железного лома.
     Над плоскими  холмами справа разгорелось оранжевое зарево,  выкати-
лась и повисла в сразу посветлевшем небе  большая  желтая  луна.  Звезды
потускнели, стало светло. Миша прибавил ход.
     -- Через  часок можно будет остановиться, -- сказал майор Перышкин.
-- Возьми чуть правее, Миша... Вот так.
     Он сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой и  сразу же обнаружил, что
Строкулев, воспользовавшись темнотой в машине, запустил пальцы в сверток,
лежавший на коленях  у  сладко  спящего  Гинзбурга.  Порок  был  наказан
немедленно:  майор звонко щелкнул Витьку в лоб,  и тот,  жалобно ойкнув,
убрался на свое сиденье.
     -- А  я  слышу, кто-то  здесь  бумагой шуршит,  --  спокойно сказал
Перышкин, обращаясь ко мне. -- А это, оказывается, вот кто...
     -- Я хотел только проверить, не вывалились  ли огурцы, --  обиженно
заявил Строкулев.
     -- Ну и как? Не вывалились? -- с искренним интересом спросил майор.
     Мы  --  я  и  Миша,  согнувшийся за  рулем,  --  дружно  хихикнули.
Строкулев  промолчал,  а  затем  вдруг  принялся  рассказывать  какую-то
длинную историю, начав ее словами: "В  нашем училище был один..." Он еще
не дошел до сути,  и мы даже не успели сообразить, имеет  ли эта история
какую-либо связь с попыткой похитить огурец, когда лучи  фар уперлись  в
огромные валуны и "газик" затормозил.
     -- Приехали, -- объявил Перышкин.
     Мы выбрались из машины в прозрачный свет луны.  Стояла необыкновен-
ная,  неестественная тишина. Склоны сопки полого уходили в небо, вершины
не было видно -- ее заслоняли почти отвесные стены застывшей лавы, четко
рисовавшиеся на фоне бледных звездных россыпей.
     -- Ужинать и спать, -- приказал майор Перышкин.
     Были раскрыты заветный баул и сверток "одной знакомой девушки".  На
разостланной плащ-палатке постелили газеты. Коля очень  ловко раскупорил
бутылку и содержимое "расплескал" по кружкам.
     Поужинав, мы уложили остатки провиантских запасов в баул и рюкзаки,
завернулись  в  шинели  и  улеглись рядком  на  плащ-палатках,  стараясь
потеснее прижаться друг к другу, потому что ночь была весьма прохладная.
Строкулев,  оказавшийся с  краю,  долго вздыхал  и ворочался. Позже, уже
сквозь  сон, я почувствовал, как он  ввинчивается между мной и Николаем,
но проснуться и отругать его я так и не смог.
     Майор разбудил нас в шесть часов. Утро было чудесное, такое же, как
вчерашний вечер.  Солнце  только  что взошло. В глубоком, чистом небе на
западе, над зубчатыми вершинами Калаканского хребта,  едва проступающими
в туманной дымке, бледным, белесым пятном висела луна. Неподалеку от нас
журчал  ручей.  Мы умылись  и наполнили  фляги,  а когда  вернулись,  то
увидели, что Строкулев по-прежнему валяется на плащ-палатках, натянув на
себя  все наши  шинели.  Тогда  Коля аккуратно  плеснул из  своей  фляги
немного  ледниковой воды  за шиворот  блаженно всхрапывающего  лентяя. И
тихое безмятежное утро огласилось...
     Словом,  через  полчаса мы,  в  ватниках, навьюченные  рюкзаками, с
лыжными палками в руках,  стояли, готовые к подъему,  а  майор  Перышкин
давал шоферу Мише последние указания:
     -- От машины -- ни шагу! Спать захочешь -- спи на  сиденье. А лучше
всего сиди и читай. Карабин не трогай. Ясно?
     -- Так точно, товарищ майор, ясно! -- ответствовал Миша.
     И наше восхождение началось.
     Сначала  подъем был сравнительно  пологим. Мы шли  гуськом по  краю
глубокого оврага --  должно быть, трещины в многометровой толще лавы, --
на  дне которого  густо  росла  исполинская крапива и  протекал,  весело
журча, ручей снеговой  воды. Первые  несколько километров мы чувствовали
себя сильными, бодрыми, уверенными и даже разговаривали.
     Прошло два часа,  и мы перестали разговаривать.  Подъем стал значи-
тельно  круче.  Впереди перед нашими глазами чуть ли не в зенит упирался
красно-бурый склон конуса Адаирской  сопки.  Никогда  я  не  думал,  что
альпинизм  окажется  таким  трудным  делом.  Нет,  мы  не карабкались по
ледяным скалам,  не тянули друг друга на  веревках,  ежесекундно  рискуя
сорваться с километровой высоты.  Нет.  Но приходилось ли вам взбираться
на огромную кучу зерна?  Вот на что больше всего походило наше восхожде-
ние. Щебень -- и мелкий, как песок, и крупный, как булыжник, -- осыпался
под ногами.  Через каждые два шага мы сползали на  полтора  шага  назад.
Громадные потрескавшиеся глыбы лавы, тронутые осыпью, начинали угрожающе
раскачиваться и сползать.  Одна  из  таких  глыб,  величиной  с  хороший
семейный  комод,  более округлая,  чем другие,  вдруг сорвалась с места,
прокатилась мимо бросившегося в сторону Гинзбурга  и  понеслась,  высоко
подскакивая,  куда-то вниз, увлекая за собой целые тучи камней поменьше.
Подул ледяной ветер,  запахло -- сначала  слабо,  затем  все  сильнее  и
сильнее -- тухлыми яйцами.
     -- Вулканические пары,  черт  бы их взял! --  чихая, пояснил  майор
Перышкин и тут же успокоил нас: -- Ничего, здесь  еще терпимо, а вот что
наверху будет!..
     Около двенадцати  Перышкин объявил большой привал.  Мы выбрались на
обширное  снеговое  поле  и  расселись  на  камнях,  выступающих  из-под
обледеневшей снежной  корки. Я  взглянул  вверх. Глыбы  застывшей  лавы,
окружавшие кратер, казались такими же далекими, как и снизу, от  машины.
Зато внизу открывалось великолепное зрелище. Воздух был чист и прозрачен,
мы видели не только все лавовое поле,  плоскогорье  и  пестрое  пятнышко
нашего городка, но и ряды сопок, темные дымы над бухтой Павлопетровска и
за ними -- серо-стальной, мутно отсвечивающий на солнце океан.
     Мы все очень устали, даже майор Перышкин. Все, кроме Строкулева. Во
время  подъема  он резво  лез  впереди, останавливался, поджидая нас,  и
однажды даже суконно-жестяным  голосом запел  дурацкую песенку. Песенный
репертуар  Строкулева был  известен  всей бригаде, и душа радовалась при
мысли,  что Адаирская  сопка представляет  собой такое дикое и пустынное
место.
     На  привале  мы  молчали,  грызли  сухари и  выпили  немного  воды.
Строкулев ползал  вокруг  и щелкал фотоаппаратом.  Перышкин громко сосал
кубик рафинада. Коля критически рассматривал подошвы своих сапог,  время
от времени меряя взглядом расстояние до вершины сопки...
     Было уже около трех часов дня, когда мы наконец добрались до  цели.
Строкулев, свесившись  с  обломка  лавы,  вытянул нас  наверх одного  за
другим, и, тяжело  отдуваясь, мы сгрудились на краю кратера.  Под ветром
мотались клочья не то дыма, не то тумана, отвратительно пахло  какими-то
испарениями.
     Поднялся  туман.  Он стремительно несся  снизу.  Время  от  времени
сквозь его разрывы открывалась изумительная панорама гор, зеленых  долин
и океана.  Но  мы  так вымотались, что  это нас уже не  интересовало.  И
только  отдохнув  немного,  мы  заставили  себя  подползти  к  обрыву  и
заглянуть в кратер.
     Именно таким представлял я себе вход в  ад. Под нами зияла пропасть
глубиной  в несколько десятков,  а может  быть, в  сотню  метров.  Стены
пропасти и  ее плоское  дно  были серо-желтого  цвета  и казались такими
безнадежно сухими, такими далекими  от всякого намека на жизнь,  что мне
немедленно  захотелось пить.  Честное  слово, здесь  физически ощущалось
полное отсутствие хотя  бы молекулы воды.  Из невидимых щелей и трещин в
стенах и  в дне поднимались струи вонючих сернистых паров. Они  в минуту
заполняли кратер и заволакивали его противоположный край.
     Строкулев в последний  раз  нацелился аппаратом, щелкнул затвором и
сказал, с надеждой глядя на майора Перышкина:
     -- Хорошо бы туда спуститься...
     Перышкин только хмыкнул в ответ  и полез  в  карман за  сигаретами.
Коля задумчиво сплюнул.  Мы с интересом следили за падением плевка, пока
он  не  скрылся  из виду.  Восхождение было  окончено. Теперь оставалось
выполнить кое-какие формальности.
     Майор Перышкин  снял  рюкзак и  извлек  из него две тяжелые  черные
банки -- дымовые шашки.
     -- Строкулев,  -- строго  сказал он, -- возьми  одну шашку и отойди
вон туда, за выступ. Там подожги.
     Строкулев козырнул,  взял банку и скрылся за стеной застывшей лавы,
нависшей над кратером.
     -- Коля, --  продолжал майор, -- напиши что-нибудь  о нас на листке
бумаги, вложи листок  в консервную коробку и  сложи над ней пирамиду  из
обломков покрупнее. Ну, хотя бы здесь, где стоишь.
     Пока майор поджигал  шашку,  мы с Гинзбургом  сочинили такой текст:
"Второго  сентября  19..  года  на вершину Адаирской  сопки  поднялись в
порядке сдачи нормы на звание альпиниста первой ступени  майор Кузнецов,
капитан Гинзбург и старший лейтенант Строкулев. Руководил  группой майор
Перышкин". Затем мы открыли банку "лосося в собственном соку",  содержи-
мое съели,  банку насухо вытерли,  вложили в  нее  записку  и  соорудили
пирамидку.
     -- Готово,  -- сказал Коля. Он подумал и добавил: -- Вот  теперь мы
альпинисты. Подумать только!
     -- Это что, -- пренебрежительно заметил майор  Перышкин,  --  вот у
нас на Алакане было однажды...
     Он стал рассказывать, что было однажды у них на Алакане.
     Мы  слушали  рассеянно,  развалившись  под  скалами  и  наслаждаясь
приятным гудением в ногах.  Все рассказы Перышкина  о том,  что было  на
Алакане,  походили  друг на друга,  как две капли воды. Гвоздем  каждого
была фраза: "Я поднимаю карабин, и -- бах! -- точка. Полный порядок! Вот
это была охота!" Мы  с Гинзбургом звали Перышкина Тартарен из Алакана --
он не обижался.
     Давно уже  из  подожженной  шашки плотными  клубами  валил  густой,
тяжелый бело-розовый дым, а Строкулев не возвращался. Выслушав очередное
"бах! -- точка", я предложил посмотреть, чем занят сейчас этот мальчишка.
     Мы обогнули лавовую  стену и увидели, что Строкулев  прыгает вокруг
банки,  дуя в  растопыренные ладони и ругаясь. Оказывается, он  истратил
полкоробка  спичек, пытаясь зажечь хотя бы  одну. Спички на ветру гасли.
Тогда  он взял и чиркнул все сразу.  Спички разгорелись очень охотно, но
при этом обожгли  ему ладони. Перышкин  назвал  Строкулева слабаком, сел
над банкой, прикрыв ее полами ватника, и через минуту струя белого  дыма
взметнулась вверх, изогнулась на ветру  и поплыла в сторону, утолщаясь и
густея на глазах.
     -- Вот как надо, -- удовлетворенно сказал майор.
     Наш сигнал -- два столба дыма -- должны были наблюдать в бинокли из
городка.
     -- А теперь -- спуск! -- скомандовал Перышкин.
     Он  показал нам, как это  делается. Нужно  было всего-навсего сесть
верхом на палку и смело прыгнуть вниз.
     Так мы и сделали.  Кучи камней,  больших и  маленьких, сыпались нам
вслед,  пролетали вперед, стучали -- иногда довольно  чувствительно -- в
ноги  и  спину.  Да,  спускаться было  одно удовольствие. Правда,  Коля,
споткнувшись, перевернулся  и стал  на голову, а  затем метров пятьдесят
скользил  на спине и  еще метров сто на животе после  неудачной  попытки
догнать свою  палку.  Но в общем все обошлось  благополучно.  И  если на
подъем по конусу нам потребовалось около пяти часов,  то  спуск  продол-
жался  не  более получаса,  и в половине пятого мы уже шагали вдоль того
самого обрыва, с которого начинали подъем.
     Я  описываю  восхождение на  Адаирскую сопку так  подробно по  двум
причинам. Во-первых, чтобы показать, что странные события вечера того же
дня  произошли без  всяких предзнаменований. Мы ничего  ровным счетом не
подозревали  заранее.  Во-вторых,  я  хочу  подчеркнуть  ясность  своего
сознания и показать, что помню все, даже самые мелкие подробности нашего
маленького путешествия. А теперь я приступаю к главному --  к рассказу о
том, что случилось в тумане.
     Солнце уже клонилось к горизонту,  когда мы  добрались до "газика".
Миша Васечкин, завидев нас издали, приготовил ужин, и когда мы подошли к
машине, "стол" был накрыт:  хлеб нарезан, консервы вскрыты. Это было как
нельзя  более  кстати,  ибо  мы  проголодались  и  вместе  с  тем  очень
торопились домой -- хорошенько отдохнуть и выспаться перед новой неделей
напряженной работы.
     Мы с примерной жадностью набросились на еду и, только утолив первый
голод, заметили, что сержант чем-то озабочен и  то и дело поглядывает на
небо.
     -- Ты что это? -- осведомился Перышкин.
     Миша ответил хмуро:
     -- Здесь, товарищ майор, самолет недавно пролетал.
     Мы сразу перестали жевать.
     -- Где? -- спросил Коля.
     -- Я его не видел, товарищ капитан, но, кажется, где-то неподалеку,
над лавовым полем. Слышал, как он гудит. Низко-низко...
     Майор Перышкин чертыхнулся.
     -- Надо нажимать, -- сказал Коля и встал.
     Мы собирались торопливо и молча, и только когда "газик" заворчал и,
развернувшись, понесся в обратный путь,  майор официальным тоном спросил
Николая:
     -- Капитан, вам летчики точно сказали, что сегодня не бомбят?
     -- Точно, -- ответил Коля.
     -- Если после  темноты  мы еще будем на  полигоне, а у  них  ночные
стрельбы... по локатору...
     -- Лучшей цели не придумаешь, -- согласился я.
     "Газик",  подпрыгивая всеми колесами, крутился меж старых воронок и
полуразбитых мишеней, когда притихший Строкулев вдруг сказал:
     -- Туман!
     Впереди,  со  стороны  плоскогорья,  на  лавовое  поле  надвигалась
белесая, розоватая от лучей заходящего солнца стена тумана.
     -- Только этого не хватало! -- с досадой проворчал майор Перышкин.
     Слой тумана  вначале  был  не  очень высок, и иногда  мы  отчетливо
видели над ним черную массу  далекого леса на плоскогорье и  темно-синее
небо. Дальневосточные  туманы по прозрачности и  по  плотности  мало чем
уступают молочному киселю. Мы неслись по бурому  шлаку, и туман полз нам
навстречу. Миша круто повернул баранку, объезжая широкую воронку, вокруг
которой валялись обугленные щепки  и клочья железа,  затем сбавил ход, и
мы медленно въехали в  молочную  стену. Мгновенно пропало все  --  синее
небо, красное  закатное  солнце,  лавовое  поле справа и  плоские  холмы
слева.  Остались  серые мокрые  сумерки и  капли  сырости, оседающие  на
смотровое стекло, да  несколько  метров блестящей  от  влаги  каменистой
почвы. Теперь спешить было нельзя. Миша включил фары, и в желтых столбах
света стали видны медлительные струи тумана, расползавшиеся в стороны по
мере нашего продвижения вперед.  Машину подбрасывало,  она то  кренилась
набок, то  карабкалась  на холмики,  то осторожно сползала  с  невысоких
откосов.
     -- Вот так история! -- начал майор Перышкин. -- Совсем как у нас на
Алакане...
     И он принялся рассказывать очередную историю про  Алакан.  Не знаю,
успокаивал ли он  этим рассказом самого себя или честно пытался  отвлечь
нас  от тоскливых мыслей и  тревожных предчувствий, во всяком случае, ни
то, ни другое  ему не  удалось. Он то и  дело  замолкал,  тянул "и  вот,
значит,  это  самое...",  ежеминутно высовывался  из  машины.  А  мы, по
крайней  мере  я  и Строкулев,  его  совсем  не слушали.  Коля  Гинзбург
оставался  внешне  спокоен и  даже  вставлял в паузы  вежливые "Ну и что
дальше?" или "А что он?". Так прошло около часа. Ни туману, ни  лавовому
полю, ни рассказу про Алакан не было конца. Миша  сбросил телогрейку, на
напряженно двигавшихся  лопатках его  выступили пятна  пота. Стало почти
темно.
     -- Ну я, конечно,  вижу,  --  сипло повествовал майор.  -- Вижу это
я... да-а... вижу, значит, что стрелять он  не того, значит, не умеет...
значит, только... хвастает только...
     Он вдруг замолчал и прислушался. Коля, клевавший носом, тоже поднял
голову.
     -- Слышишь?
     Я пожал плечами. Майор торопливо сказал Мише:
     -- Глуши мотор!
     Двигатель кашлянул  несколько  раз и  замолк. И тогда  стал  слышен
звук, от  которого  мой желудок стремительно поднялся  к  горлу. Это был
зловещий  рев  бомбардировщика,  переходящего  в  пике.  Он  нарастал  и
усиливался с каждой секундой, и даже Строкулев и сержант, слышавшие этот
рев, вероятно,  только  в  кино, очутились шагах в  десяти от машины еще
прежде, чем успели сообразить, что происходит.
     -- Ложись! -- рявкнул майор.
     Мы  бросились  на  землю, всем телом  прижимаясь к колючему мокрому
щебню. Строкулев вцепился в мою руку, и совсем рядом я увидел его широко
раскрытые глаза,  в которых светились дьявольское любопытство  и детский
страх. Помню, что на переносице его блестели капельки испарины.
     Рев  нарастал,  заполнял  весь  мир,  раздирал  уши.  Затем  где-то
невдалеке  туман  мгновенно озарился яркой белой вспышкой. Мы съежились,
ожидая  громового  удара,  свиста  осколков,  града  острых  как  бритва
обломков камня. Но ничего подобного не случилось.
     Вместо этого наступила тишина, такая же зловещая и нестерпимая, как
и внезапно оборвавшийся рев. И в тишине сквозь бешеный звон крови в ушах
мы услышали какую-то  возню, жалобный вскрик, короткий,  захлебывающийся
говор, и что-то тяжело упало на щебень. Вновь взревели невидимые моторы,
пахнуло  горячим ветром, и рев стал удаляться. Он удалялся быстро и  уже
через несколько  секунд превратился в едва слышное  жужжание,  а потом и
совсем  затих.  И  тогда  из-за  плотной  стены  тумана  до  нас донесся
сдавленный, протяжный стон.
     Все произошло  необычайно быстро, и мы, по сути дела, ничего, кроме
вспышки,  не  видели.  Нарастающий  рев пикирующего  самолета,  короткая
вспышка  в  тумане,  секунды непонятной мертвой  тишины,  звуки  борьбы,
тяжелое  падение, затем снова  рев  мотора и  снова  тишина. И протяжный
стон. Гинзбург уверял после, что в момент  вспышки заметил  невысоко над
землей что-то темное  и продолговатое.  Я не заметил, хотя  лежал в двух
шагах от Коли. Не заметили ничего и остальные.
     Мы поднялись на ноги,  машинально отряхиваясь и растерянно погляды-
вая то на небо, то друг на друга. Кругом было тихо.
     -- Что это может быть? -- спросил Строкулев.
     Никто не отозвался. Потом Николай сказал:
     -- Это не бомбардировщик. И, уж во всяком случае, не реактивный.
     Майор Перышкин поднял руку:
     -- Послушайте! Никто ничего не слышит?
     Мы  замолчали, прислушиваясь. В  тумане снова совершенно  явственно
раздался стон.
     -- Вот что,  --  решительно сказал майор  Перышкин. --  Там  кто-то
есть. Надо его найти. Мало ли что может быть... Погодите.
     Он сбегал  к машине и вернулся с карабином. Щелкнув  затвором, взял
карабин под мышку.
     -- Группа, слушай мою команду! -- сказал он. -- Сержант Васечкин!
     -- Я!
     -- Остаетесь  на месте. Майор  Кузнецов, капитан  Гинзбург, старший
лейтенант Строкулев, вправо в цепь... марш!
     Мы  растянулись  цепочкой на расстоянии  в три-четыре метра друг от
друга и двинулись на поиски. Через минуту Строкулев крикнул:
     -- Нашел! Карманный фонарик нашел... Едва горит!
     -- Вперед! -- приказал майор.
     Я прошел еще несколько шагов  и чуть  не наступил  на  человека. Он
лежал  ничком,  широко  раскинув  ноги и  уткнувшись  лохматой нечесаной
головой  в сгиб  правой руки, грязной и тощей. Левая рука  была вытянута
вперед, ее исцарапанные пальцы зарылись в щебень. Никогда еще я не видел
в наших  краях  человека,  одетого так странно.  На нем  были фланелевые
лыжные брюки,  стоптанные тапочки на босу ногу и  сетчатая  майка-безру-
кавка.  И  это  осенью,  на  Дальнем  Востоке,  в двадцати километрах от
ближайшего населенного пункта!
     Мы стояли над ним, изумленные и смущенные, затем майор передал Коле
карабин  и, опустившись  на  корточки, осторожно  потрогал незнакомца за
голое  плечо. Тот медленно поднял  голову.  Мы увидели  неимоверно худое
лицо, покрытое густой черной щетиной, сухие, потрескавшиеся губы, мутные
серые  глаза --  вернее,  один глаз,  потому что другой оставался плотно
закрытым.
     -- Пить... -- хрипло прошептал незнакомец. -- Только глоток воды...
и сразу назад...
     Он снова уронил голову на руку.
     Мы  перетащили его к "газику" --  он  не  казался  тяжелым, но явно
пытался,  хотя и слабо,  сопротивляться. В  бутылке  оставалось  немного
коньяку. Гинзбург налил  в кружку воды, долил коньяком и поднес кружку к
губам незнакомца. Видели бы вы,  как он пил! Он опустошил все наши фляги
и,  вероятно, пил бы еще, но воды у нас больше не было. Пока мы возились
с незнакомцем, Миша ходил вокруг машины и  с опаской поглядывал на небо.
Кажется, он был очень доволен, когда мы наконец втиснули нашу находку на
заднее сиденье, кое-как втиснулись сами и майор приказал:
     -- Трогай!
     -- Мне  надо назад,  --  пробормотал незнакомец.  --  Пустите  меня
назад, ведь я так ничего и не узнал...
     -- О чем? -- спросил я.
     Но он не ответил и уронил голову на грудь.
     Стемнело, стало холодно. Мы  набросили на  незнакомца наши шинели и
плащ-палатки, но он все трясся в ознобе и время от времени то  громко  и
пронзительно, то едва слышно выкрикивал непонятные слова.  Видно, у него
начинался жар, от него несло теплом, как от русской печки.
     Никогда  не забуду этой поездки. Кругом кромешная тьма, лучи  фар с
трудом  раздвигают туман. Машина  движется медленно и  воет  тоскливо  и
угрожающе. На переднем сиденье вцепившийся в баранку шофер и Гинзбург со
Строкулевым, сгорбленные, зябко ежатся  от сырости  и  холода. На заднем
сиденье  --  Перышкин  и я, и между нами трясущийся в ознобе незнакомец,
закутанный в шинели и шуршащие  плащ-палатки. Он бормочет и вскрикивает.
Иногда  пытается высвободить руки,  но мы с майором крепко держим его. Я
наклоняюсь к нему,  стараясь разобрать,  что он  говорит.  А  говорит он
странные вещи:
     -- Не надо...  Вы видите, я стою  на двух ногах,  как и  ваши... Не
надо со  мной так... Не трогайте меня! Я не хочу уходить,  я еще не знаю
самого  главного...  Я не могу  вернуться,  пока не узнаю...  Мне  нужен
только глоток воды. И я останусь... хоть навсегда, хоть на тысячи лет...
как тот, в тоннеле... Не выбрасывайте меня!
     Я слушаю, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово. Кто он?
Сумасшедший?  Преступник? Диверсант?  Как  он  попал  на  лавовое  поле?
Видимо, он просил не выбрасывать его. Но его выбросили. Кто? Откуда?
     А он шепчет страстно и убедительно:
     -- Хорошо... Мне не нужно воды. Я готов  даже...  Что  угодно... по
капле...  Скормите меня вашим  койотам...  дракону,  все  равно,  только
отведите сначала к хозяевам... Человек всегда договорится с человеком...
     Вскоре  мы спустились в ложбину. Лавовое поле кончилось, и  "газик"
стал карабкаться  на плоскогорье. Нам удалось сразу же  найти просеку. И
все же, если  бы не незнакомец, мы, вероятно, заночевали бы в лесу. Миша
сказал, что ни за что не ручается. Но Перышкин был непреклонен:
     -- Мы везем больного человека. Кто он такой, мы не знаем. А если он
умрет за ночь? А если он может сообщить что-нибудь важное? Не разговари-
вать! Вперед!
     И  мы двигались  вперед, продираясь через путаницу  гнилых веток, с
бою овладевая каждым метром дороги.  Теперь, вытаскивая машину из ям, мы
молчали. Никто не кричал больше:  "Пошла, пошла!" Кажется, так я уставал
только на фронте, во время осенних наступлений.
     Но всему на свете бывает конец. Около часа  ночи "газик" вкатился в
деревню и,  пофыркивая, остановился  у  домика "одной знакомой девушки".
Майор решил оставить незнакомца здесь  со мной и Строкулевым и  привезти
из бригады врача.
     -- Мы не имеем права рисковать. Вдруг он умрет как  раз  на  пути в
городок?
     Майор был прав. Строкулев соскочил с машины и постучал в квадратное
окно.  Прошла минута, другая. В окне  вспыхнул свет.  Слегка охрипший со
сна голос спросил:
     -- Кто там?
     Строкулев что-то  ответил. Дверь открылась, пропустила  его и снова
закрылась, но вскоре он выбежал и крикнул:
     -- Заносите!
     Мы с трудом извлекли незнакомца  из  "газика". Тумана в  деревне не
было, луна  стояла высоко, и его запрокинутое лицо казалось бледным, как
у мертвеца.
     В  горнице  было светло,  чисто  и  сухо.  "Одна  знакомая девушка"
оказалась  маленькой  полной женщиной  лет двадцати пяти.  Она  смущенно
куталась в халатик. Строкулев стелил на полу у печки постель. Он вытянул
из-под матраца на широкой кровати тюфяк, из комода -- простыни и одеяла.
Хозяйка  молча  кивнула  нам.  Затем  она наклонилась  над  незнакомцем,
вгляделась  в  его  лицо,  подумала и  неожиданно  сказала,  показав  на
кровать:
     -- Кладите сюда. Я уж на тюфяке переночую.
     -- Надо бы его раздеть, -- нерешительно сказал майор Перышкин.
     -- Мы разденем, -- сказал я. -- Поезжайте, Константин Петрович.
     Майор,  Гинзбург и  Миша  попрощались и вышли, а  мы со Строкулевым
принялись раздевать незнакомца.  Хозяйка  возилась у печки  --  кипятила
молоко.
     Когда  мы стягивали с него лыжные штаны,  что-то  вдруг  со  стуком
упало на пол. Строкулев нагнулся.
     -- Погоди-ка, -- пробормотал он. -- Вот так штука! Смотри!
     Это  была маленькая металлическая статуэтка  -- странный скорченный
человечек в необычной  позе. Он  стоял на  коленях, сильно  наклонившись
вперед, упираясь  тонкими руками  в пьедестал. Меня поразило его лицо. С
оскаленным кривоватым ртом, с тупым  курносым носом,  оно странно и дико
глядело на нас выпуклыми белыми, видимо покрытыми эмалью,  глазами. Лицо
это было  выполнено удивительно реалистично  -- измученное, тоскливое, с
упавшей на  лоб жалкой прядью  прямых  волос. На  голой  спине человечка
громадными буграми  выдавались угловатые  лопатки, колени были острые, а
на руках торчали всего по три скрюченных когтистых пальца.
     -- Божок  какой-то, --  вполголоса  сказал  Строкулев.  -- Тяжелый.
Золото, как ты думаешь?
     Я поставил статуэтку на стол.
     -- Не похоже. Возможно, платина...
     Мы уложили незнакомца,  закутали его в  одеяло, попробовали напоить
горячим молоком -- он не разжал губ. Тогда мы напились  сами, придвинули
табуретки  и сели  рядом. Хозяйка, не говоря  ни слова,  не  раздеваясь,
легла на тюфячок.
     Так  мы сидели  часа два или два с половиной, клевали носом и время
от  времени  выходили на цыпочках  в  сени  покурить.  Незнакомец  лежал
неподвижно с закрытыми глазами  и  тяжело и часто дышал. Только один раз
он вдруг крикнул:
     -- Не бойтесь! Это вертолет!
     Я кое о чем подумал тогда,  но Строкулеву не сказал. В самом  деле,
где это видано,  чтобы вертолеты пикировали, как заправские бомбардиров-
щики?
     Хозяйка ворочалась  на  своем  тюфячке и  тоже,  кажется, не спала.
Божок стоял  на  столе,  отливая  странной зеленью, обратив к  нам  свое
измученное белоглазое лицо.
     Под  утро, когда небо в окнах стало светлеть, на  дворе послышалось
фырканье мотора. В  дверь постучали, вошел майор Перышкин, знакомый врач
подполковник Колесников и особоуполномоченный капитан Васильев,  малень-
кий,  сухой,  с быстрыми глазами.  Мы  встали.  Подполковник  и  капитан
Васильев  молча  поздоровались  с  нами,  сели у кровати и оглянулись на
Перышкина. Тот поманил нас.
     -- Едем. Наше дело сделано.
     Вот и все. Человек в сетчатой  майке вместе  с  удивительным божком
исчез из нашей жизни так же внезапно, как и появился. Днем, когда мы еще
спали  (начальник  штаба  разрешил нам  отдохнуть до обеда), вездеход  с
незнакомцем,  врачом  и  особоуполномоченным  проехал  через  городок  и
свернул на шоссе, ведущее в Павлодемьянск. Мы пытались осторожно навести
справки у  командования,  но никто не мог сообщить нам ничего определен-
ного.  Виктор Строкулев так надоел начальнику штаба своими  расспросами,
что тот пригрозил немедленно назначить его в комиссию по снятию остатков
на продовольственном складе.  Витька терпеть не мог  снимать  остатки  и
расспросы прекратил. Так и остались мы, свидетели необыкновенного случая
у подножия Адаирской сопки,  со своим неутоленным любопытством,  неясным
ощущением чего-то  таинственного и подавляющего воображение,  с богатей-
шими возможностями для всякого рода фантастических догадок.
     Тайна, тайна... Сколько  предположений было высказано  вечерами  за
преферансом,  за книгами и схемами, за  шахматами и чаем! Вот мы сидим у
Гинзбурга.  Коля  и  майор  Перышкин  разыгрывают  труднейший  дебют,  я
покуриваю и читаю потрепанную  книжку, уютно устроившись  перед  огнем в
печке. Строкулев задумчиво перебирает гитарные  струны,  развалившись на
кровати. Тихо. За  окном воет декабрьская вьюга. И  вдруг Коля поднимает
голову и говорит:
     -- Слушайте, а может быть, он с другой планеты?
     Мы обдумываем  это предположение,  затем Строкулев вздыхает и снова
трогает струны, а майор ворчит:
     -- Чепуха! Ходи, твой ход...
     Но не хочется верить, что мы  так  никогда  и не  узнаем о том, что
произошло в вечернем тумане...


                             2. ПРИШЕЛЬЦЫ

     Рассказ участника археологической группы "Апида" К. Н. Сергеева


     Недавно в одном  из научно-популярных журналов появился пространный
очерк  о необычайных событиях, имевших место  в июле -- августе прошлого
года в окрестностях Сталинабада. К сожалению, авторы очерка, по-видимому,
пользовались информацией из вторых и третьих рук,  причем рук недобросо-
вестных,  и  поневоле  представили суть и обстоятельства дела совершенно
неправильно. Рассуждения о "телемеханических диверсантах" и  "кремнийор-
ганических чудовищах", равно как и противоречивые свидетельства "очевид-
цев" о пылающих горах и  пожранных  целиком  коровах  и  грузовиках,  не
выдерживают  никакой  критики.  Факты были гораздо проще и в то же время
много сложнее этих выдумок.
     Когда  стало  ясно,  что официальный  отчет Сталинабадской комиссии
появится в печати очень не скоро,  профессор Никитин предложил опублико-
вать  правду  о Пришельцах мне,  одному из немногих настоящих очевидцев.
"Изложите то, что видели собственными глазами, -- сказал он. -- Изложите
свои впечатления.  Так, как излагали для комиссии. Можете пользоваться и
нашими материалами. Хотя лучше будет, если ограничитесь своими впечатле-
ниями. И еще -- не забудьте дневник Лозовского. Это ваше право".
     Приступая  к  рассказу,  я  предупреждаю,  что  буду  всеми  силами
придерживаться указаний профессора -- стараться  передавать  только свои
впечатления  -- и стану излагать события, как  они  происходили  с нашей
точки зрения, с точки зрения археологической  группы, занятой раскопками
так называемого  замка Апида в  пятидесяти  километрах  к юго-востоку от
Пенджикента.
     Группа  состояла  из  шести человек.  В  ней  были  три  археолога:
начальник группы, он же "пан шеф", Борис Янович Лозовский, мой старинный
друг  таджик Джамил Каримов и я. Кроме нас в группе было  двое  рабочих,
местных жителей, и шофер Коля.
     Замок  Апида представляет собой  холм  метров  в  тридцать вышиной,
стоящий в узкой долине, стиснутой горами. По долине  протекает неширокая
река, очень чистая и холодная,  забитая круглыми гладкими камнями. Вдоль
реки проходит дорога на Пенджикентский оазис.
     На верхушке холма мы копали жилища древних таджиков. У подножия был
разбит  лагерь:  две  черные палатки и  малиновый  флаг  с  изображением
согдийской монеты (круг с квадратной дырой посередине). Таджикский замок
III века  нашей  эры  не  имел  ничего  общего  с  зубчатыми  стенами  и
подъемными  мостами  феодальных замков Европы. В  раскопанном  виде  это
две-три ровные  площадки, окаймленные по квадрату двухвершковой оградой.
Фактически  от  замка остался  только пол.  Здесь  можно  найти  горелое
дерево, обломки глиняных сосудов и вполне современных скорпионов, полных
самых ядовитых намерений, а если повезет -- старую, позеленевшую монету.
     В распоряжении  группы  была  машина  --  старенький  "ГАЗ-51",  на
котором в целях археологической  разведки мы совершали далекие рейсы  по
ужасным  горным  дорогам. Накануне  того дня, когда появились Пришельцы,
Лозовский на этой  машине уехал в Пенджикент  за продуктами,  и мы ждали
его  возвращения утром  14 августа.  Машина  не  вернулась, начав  своим
исчезновением цепь удивительных и непонятных происшествий.
     Я  сидел  в палатке  и  курил, дожидаясь, пока  промоются  черепки,
уложенные в  таз и погруженные в реку. Солнце висело, казалось, прямо  в
зените,  хотя было уже три  часа  пополудни. Джамил  работал на верхушке
холма  --  там  крутилась  под  ветром лёссовая пыль  и  виднелись белые
войлочные  шляпы  рабочих.  Шипел примус, варилась гречневая  каша. Было
душно,  знойно  и  пыльно.  Я курил  и  придумывал причины,  по  которым
Лозовский мог задержаться  в Пенджикенте и опаздывать  вот  уже на шесть
часов.  У  нас  кончался  керосин, осталось  всего две банки консервов и
полпачки чая.  Было бы очень  неприятно,  если  бы Лозовский  не приехал
сегодня. Придумав очередную причину (Лозовский решил позвонить в Москву),
я встал, потянулся и впервые увидел Пришельца.
     Он неподвижно стоял перед входом в палатку, матово-черный, ростом с
большую  собаку,  похожий на  громадного  паука.  У  него было  круглое,
плоское, как  часы "молния", тело  и суставчатые  ноги.  Более  подробно
описать его я не могу. Я был слишком ошеломлен и озадачен. Через секунду
он качнулся  и двинулся прямо  на меня.  Я  остолбенело  глядел,  как он
медленно переступает ногами,  оставляя в пыли дырчатые следы, -- уродли-
вый силуэт на фоне освещенной солнцем желтой осыпающейся глины.
     Учтите,  я и понятия не имел,  что  это Пришелец. Для меня это было
какое-то  неизвестное  животное,  и  оно  приближалось ко  мне,  странно
выворачивая  ноги,  немое  и безглазое.  Я  попятился. В то же мгновение
раздался негромкий щелчок, и внезапно вспыхнул ослепительный свет, такой
яркий,  что  я  невольно  зажмурился,  а  когда открыл  глаза, то сквозь
красные  расплывающиеся  пятна  увидел  его  на шаг ближе,  уже  в  тени
палатки. "Господи!.." -- пробормотал я.  Он стоял над нашим продовольст-
венным ящиком и, кажется, копался в нем двумя передними ногами. Блеснула
на  солнце и сразу куда-то исчезла консервная банка.  Затем "паук" боком
отодвинулся в сторону и скрылся  из  виду.  Сейчас  же  смолкло  гудение
примуса, послышался металлический звон.
     Не знаю, что бы сделал на  моем  месте здравомыслящий человек. Я не
мог  рассуждать  здраво.  Помню,  я заорал во  все  горло,  то ли  желая
напугать "паука", то  ли  чтобы  подбодрить  себя,  выскочил из палатки,
отбежал на несколько шагов и остановился,  задыхаясь.  Ничего не измени-
лось.  Вокруг дремали горы,  залитые солнцем,  река шумела расплавленным
серебром,  и  на  верхушке холма торчали белые войлочные шляпы.  И тут я
снова увидел Пришельца.  Он быстро несся по склону, огибая холм, легко и
бесшумно, словно скользя по воздуху. Ног его почти не было заметно, но я
отчетливо видел странную резкую тень,  бегущую рядом с  ним  по  жесткой
серой траве. Потом он исчез.
     Меня  укусил  слепень, я  хлопнул его  мокрым  полотенцем, которое,
оказывается, держал в руке.  С вершины холма донеслись крики -- Джамил с
рабочими  спускался  вниз  и  давал мне  знак  снимать с примуса  кашу и
ставить  чайник.  Они  ничего не  подозревали и были  поражены, когда  я
встретил их странной фразой:  "Паук унес примус  и  консервы..."  Джамил
потом говорил,  что это  было  страшно. Я  сидел  у палатки  и стряхивал
папиросный пепел  в кастрюлю  с  кашей. Глаза у меня были белые, я  то и
дело  испуганно  оглядывался  по сторонам. Видя, что мой старинный  друг
принимает меня за сумасшедшего, я принялся торопливо и сбивчиво излагать
ему суть события, чем окончательно укрепил его в этом мнении. Рабочие из
всего  происходящего сделали единственный  вывод:  чая нет  и  не будет.
Разочарованные, они молча поели  остывшей каши и уселись в своей палатке
играть в биштокутар_*. Джамил тоже поел, мы закурили, и он выслушал меня
снова в более спокойной обстановке. Подумав, он объявил, что все это мне
почудилось после  несильного солнечного  удара.  Я  немедленно возразил:
во-первых,  на  солнце  я  выходил  только  в  шляпе, а во-вторых,  куда
девались примус и банка консервов?  Джамил сказал, что я мог в беспамят-
стве  побросать  все  исчезнувшие  предметы  в реку.  Я обиделся,  но мы
все-таки встали и,  зайдя по колени в прозрачную воду,  принялись шарить
руками  по дну.  Я нашел Джамиловы часы,  пропавшие неделю назад,  после
чего мы вернулись,  и Джамил снова стал думать.  А не почувствовал ли  я
странного запаха,  спросил вдруг он. Нет, ответил я, запаха, кажется, не
было.  А не заметил ли я у паука крыльев?  Нет,  крыльев у  паука  я  не
заметил. А помню ли я, какое сегодня число и день недели? Я разозлился и
сказал,  что число сегодня,  по всей вероятности,  четырнадцатое, а день
недели  я  не  помню,  но  это  ничего  не  значит,  так  как сам Джамил
несомненно не помнит ни  того  ни  другого.  Джамил  признался,  что  он
действительно  помнит  только  год  и  месяц и что мы сидим черт знает в
какой глуши, где нет ни календарей, ни газет.

     * Биштокут`ар -- таджикская карточная игра.

     Затем мы осмотрели местность. Следов, если не считать полузатоптан-
ных ямок у входа в палатку,  нам обнаружить не удалось. Зато выяснилось,
что "паук"  утащил  кроме  примуса  и  консервов  мой  дневник,  коробку
карандашей и пакет с самыми ценными археологическими находками.
     -- Вот скотина! -- произнес Джамил растерянно.
     Наступил  вечер. По долине пополз слоистый белый туман, над хребтом
загорелось  созвездие  Скорпиона,  похожее  на трехпалую  лапу,  пахнуло
холодным ночным ветром. Рабочие скоро заснули, а мы лежали на раскладуш-
ках и  обдумывали  события,  наполняя  палатку  облаками  вонючего  дыма
дешевых  сигарет.  После  долгого молчания Джамил робко осведомился,  не
разыгрываю ли я его, а затем торопливо сказал, что, по его мнению, между
появлением "паука" и опозданием Лозовского может быть какая-то связь.  Я
и сам думал об  этом,  но  не  ответил.  Тогда  он  еще  раз  перечислил
пропавшие  предметы и высказал чудовищное предположение,  что "паук" был
искусно переодетым вором.
     Я задремал.
     Меня  разбудил  странный звук,  похожий  на гул мощных  авиационных
моторов. Некоторое время  я  лежал прислушиваясь. Почему-то мне стало не
по себе. Может быть, потому, что за месяц работы здесь я не видел еще ни
одного самолета. Я встал и выглянул из палатки. Была глубокая ночь, часы
показывали половину второго. Небо было усеяно острыми ледяными звездами,
от горных вершин остались только мрачные, глубокие тени. Потом на склоне
горы напротив появилось  яркое  пятно света,  поползло  вниз, погасло  и
снова возникло, но уже гораздо правее.
     Гул усилился.
     -- Что это? -- встревоженно спросил Джамил, протискиваясь наружу.
     Гудело  где-то  совсем  близко, и вдруг  ослепительный бело-голубой
свет  озарил  вершину  нашего холма.  Холм  казался  сверкающей  ледяной
вершиной. Это продолжалось несколько секунд. Затем свет погас, и гудение
смолкло. Черная тьма и  тишина  упали,  как  молния, на  наш  лагерь. Из
палатки  рабочих донеслись испуганные голоса.  Невидимый Джамил закричал
что-то  по-таджикски, послышался шум торопливых шагов по крупной гальке.
Снова раздался могучий  рев,  поднялся  над  долиной и,  быстро затихая,
погас где-то  вдали.  Мне показалось,  что я увидел темное продолговатое
тело, скользнувшее между звездами в направлении на юго-восток.
     Подошел  Джамил с  рабочими.  Мы уселись  в кружок и  долго  сидели
молча,  курили  и напряженно  прислушивались  к  каждому  звуку.  Честно
говоря, я боялся всего -- "пауков", непроглядной темноты безлунной ночи,
таинственных шорохов, которые мерещились сквозь шум реки. Думаю, впрочем,
что остальные испытывали то же самое.
     Джамил  шепотом сказал, что мы  несомненно находимся в самом центре
каких-то событий. Я не  возражал. Наконец все мы  озябли и разошлись  по
палаткам.
     -- Ну,  как там насчет  солнечного  удара и  переодетых  воров?  --
осведомился я.
     Джамил промолчал и только через несколько минут спросил:
     -- Что, если они придут снова?
     -- Не знаю, -- ответил я.
     Но они не пришли.
     На другой день мы поднялись на раскоп и обнаружили, что не осталось
ни одного черепка  из найденных  накануне: вся керамика исчезла.  Ровные
площадки  пола  в раскопанных  помещениях оказались  покрытыми дырчатыми
следами.  Холм выброшенной  земли  осел  и расплющился,  словно по  нему
прошел  асфальтовый каток. Стена  была разрушена  в двух местах.  Джамил
кусал  губы и  значительно  поглядывал на меня. Рабочие переговаривались
вполголоса, жались поближе к нам. Им было страшно, да и нам тоже.
     Машина с  Лозовским  все еще не пришла. На завтрак мы жевали слегка
заплесневелый хлеб и пили холодную  воду. Когда с хлебом было покончено,
рабочие,  выразив  пожелание,  чтобы "такой  дела к  черту пошла", взяли
кетмени и  полезли  наверх,  а  я, посоветовавшись с Джамилом,  надвинул
поглубже шляпу и решительно двинулся по дороге в Пенджикент, рассчитывая
поймать попутную машину.
     Первые  несколько километров я  прошел без происшествий и два  раза
даже  присаживался  передохнуть  и покурить.  Стены  ущелья сдвигались и
расходились, пылил  ветер по извилистой дороге,  шумела река.  Несколько
раз я видел стада коз, пасущихся коров, но людей  не было. До ближайшего
населенного пункта оставалось  еще  километров  десять, когда в  воздухе
появился Черный  Вертолет. Он шел  низко  вдоль  дороги,  с глухим гулом
пронесся над моей головой и исчез за  поворотом ущелья, оставив за собой
струю горячего ветра. Он не был зеленым, как наши военные вертолеты, или
серебристым,  как транспортно-пассажирские. Он  казался матово-черным  и
тускло отсвечивал на солнце,  как  ствол  ружья.  Цвет  его, непривычная
форма и мощное глухое гудение -- все  это сразу напомнило мне о событиях
минувшей ночи, о "пауках", и мне снова стало страшно.
     Я  ускорил  шаги,  потом  побежал. За  поворотом  я  увидел  машину
"ГАЗ-69",  возле  нее  стояли  трое и  смотрели  в  уже  пустое небо.  Я
испугался,  что они сейчас уедут, закричал  и побежал изо  всех сил. Они
обернулись, потом один из них лег на землю и полез под машину. Остальные
двое, широкоплечие бородатые парни, видимо, геологи, продолжали смотреть
на меня.
     -- Возьмете до Пенджикента? -- крикнул я.
     Они продолжали  молча  и  сосредоточенно  разглядывать  меня,  и  я
подумал, что они не расслышали вопроса.
     -- Здравствуйте, -- сказал я, подходя. -- Салам алейкум...
     Тот,  что  был повыше, молча отвернулся и залез в машину. Низенький
отозвался очень  хмуро:  "Привет",  и  снова  уставился в небо.  Я  тоже
взглянул вверх. Там ничего не было, кроме большого неподвижного коршуна.
     -- Вы не в Пенджикент? -- спросил я, кашлянув.
     -- А ты кто такой? -- спросил низенький.
     Высокий встал, перегнулся через сиденье, и я  увидел на его широком
поясе пистолет в кобуре.
     -- Я археолог. Мы копаем замок Апида.
     -- Что копаете? -- переспросил низенький значительно вежливее.
     -- Замок Апида.
     -- Это где?
     Я объяснил.
     -- Зачем вам в Пенджикент?
     Я рассказал про Лозовского и про положение в лагере. Про  "паука" и
про ночную тревогу умолчал.
     -- Я знаю  Лозовского, -- сказал вдруг высокий. Он сидел, перекинув
ноги  через борт,  и  раскуривал трубку.  --  Я знаю  Лозовского.  Борис
Янович?
     Я кивнул.
     -- Хороший  человек. Мы бы  вас взяли,  конечно, товарищ,  но  сами
видите -- загораем. Шофер начудил.
     -- Георгий Палыч, -- раздался из-под машины укоризненный голос,  --
дык ведь поворотный вал...
     -- Трепло ты, Петренко, -- сказал высокий лениво. -- Выгоню я тебя.
Выгоню и денег не заплачу...
     -- Георгий Палыч...
     -- Вот он, вот он опять!.. -- сказал низенький.
     Черный Вертолет вынырнул из-за склона и стремительно понесся  вдоль
дороги прямо на нас.
     -- Черт знает, что это за машина! -- проворчал низенький.
     Вертолет взмыл к небу  и повис высоко над нашими головами. Мне  это
очень не понравилось, и  я уже раскрыл  рот, чтобы  заявить об этом, как
вдруг высокий произнес сдавленным голосом: "Он  спускается!"  -- и полез
из машины. Вертолет падал вниз, в брюхе его  открылась зловещая  круглая
дыра, и он спускался все ниже и ниже, прямо на нас.
     -- Петренко, вылазь к чертовой матери! -- заорал высокий и бросился
в сторону, схватив меня за рукав.
     Я побежал, низенький геолог  тоже. Он что-то кричал, широко разевая
рот, но рев моторов вдруг покрыл все другие звуки. Я очутился в дорожном
кювете, с глазами, забитыми пылью, и успел увидеть только,  что Петренко
на четвереньках  бежит  к нам,  а  Черный  Вертолет опустился на дорогу.
Смерч, поднятый  могучими  винтами,  сорвал с  меня шляпу и  окутал  все
вокруг желтым  облаком  пыли. Потом вспыхнул  все  тот  же ослепительный
белый свет,  затмивший блеск  солнца, и  я вскрикнул от  боли в  глазах.
Когда улеглась пыль, мы  увидели пустую дорогу. Машина "ГАЗ-69" исчезла.
Черное тело вертолета уходило ввысь вдоль ущелья...

     ...Больше  я  не  видел ни  Пришельцев,  ни  их воздушных кораблей.
Джамил и рабочие видели один вертолет в тот же самый  день и еще два  --
16 августа. Они прошли на небольшой высоте, и тоже вдоль дороги.
     Дальнейшие мои приключения связаны  с  Пришельцами только косвенно.
Вместе с обворованными  геологами я кое-как  добрался до Пенджикента  на
попутных машинах. Высокий геолог всю  дорогу глядел на небо, а низенький
ругался и повторял, что если это "шуточки парней из авиаклуба", то он на
них  управу  найдет. Шофер  Петренко  был  совершенно  сбит с  толку. Он
несколько раз порывался  объяснить  что-то про  поворотный  вал,  но его
никто не слушал.
     В Пенджикенте мне  сказали, что Лозовский выехал еще утром 14-го, а
шофер нашей группы Коля вернулся в тот  же день вечером без Лозовского и
его  держат  в милиции, потому что  он,  по-видимому, угробил  машину  и
Лозовского,  но  не  хочет  говорить, где и как,  и  в оправдание  несет
несусветную чушь о воздушном нападении.
     Я помчался в милицию. Коля сидел у дежурного на деревянной скамье и
тяжело  переживал людскую несправедливость. По его словам, километрах  в
сорока  от Пенджикента  "пан шеф" отправился осмотреть какое-то тепе_* в
стороне  от  дороги.  Через  двадцать  минут прилетел  вертолет и утащил
машину. Коля бежал за ним без малого километр, не догнал  и пошел искать
Лозовского.  Но  Лозовский  тоже  пропал  неизвестно  куда.  Тогда  Коля
вернулся в Пенджикент  и  честь по чести  доложил  обо  всем,  а  теперь
пожалте... "Будет врать-то!" -- сердито сказал дежурный, но в эту минуту
в милицию ввалились два  моих геолога и Петренко. Они принесли заявление
о пропаже машины и сухо  осведомились, на чье имя нужно подать жалобу на
воздушное хулиганство. Через полчаса Колю выпустили.

     * Тепе -- холм, образовавшийся на месте древнего поселения.

     Замечу, между прочим, что Колины  злоключения на этом не кончились.
Пенджикентская прокуратура завела "Дело об исчезновении и предполагаемом
убийстве гр-на  Лозовского", по которому Коля  был  привлечен в качестве
подозреваемого,  а  Джамил,  рабочие и  я  -- как свидетели. Это  "дело"
прекратили только  после приезда комиссии во главе с профессором Никити-
ным.  Рассказывать об этом я не хочу и не стану,  потому что  я  пишу  о
Пришельцах,  а  тогда каждый день приносил о них новые данные.  Но самые
интересные данные оставил наш начальник,  он же "пан шеф",  Борис Янович
Лозовский.
     Мы долго терялись в догадках, силясь понять, откуда  взялись  и что
собой  представляют Пришельцы. Мнения были самые противоречивые,  и  все
стало ясно только после того,  как в  середине  сентября были обнаружены
посадочная  площадка  Пришельцев  и  дневник  Бориса  Яновича.  Ее нашли
пограничники, проследив  по  показаниям очевидцев несколько трасс Черных
Вертолетов.  Площадка лежала в  котловине, сжатой  горами,  в пятнадцати
километрах  к  западу  от  замка  Апида  и  представляла  собой  гладкую
укатанную поверхность, заваленную  по краям оплавленными  глыбами камня.
Ее  диаметр составлял  около  двухсот  метров,  почва  во  многих местах
казалась обгоревшей,  растительность  --  трава,  колючки,  два  тутовых
деревца -- обуглилась. На площадке нашли  один из похищенных автомобилей
("ГАЗ-69"), смазанный, помытый, но  без горючего, несколько предметов из
неизвестного материала и неизвестного назначения (переданы на исследова-
ние)  и  --  самое  главное  -- дневник археологической группы "Апида" с
замечательными собственноручными записями Бориса Яновича Лозовского.
     Дневник  лежал  в машине  на  заднем  сиденье и  не пострадал ни от
сырости, ни от  солнца,  только  покрылся  слоем  пыли. Общая тетрадь  в
коричневой  картонной обложке  на  две  трети  была заполнена описаниями
раскопок  замка  Апида и отчетами о  разведке в его  окрестностях,  но в
конце ее, на  двенадцати страницах, изложена короткая  повесть, стоящая,
по моему глубокому убеждению,  любого романа и многих научных и философ-
ских трудов.
     Лозовский писал карандашом,  всегда (судя  по почерку) торопливо  и
часто довольно  бессвязно. Кое-что из написанного  непонятно, но  многое
проливает свет  на некоторые  неясные детали событий,  и все  необычайно
интересно,  особенно  те выводы, которые  сделал  Лозовский относительно
Пришельцев. Тетрадь была передана мне как временно исполняющему  обязан-
ности  начальника группы "Апида" следователем пенджикентской прокуратуры
сразу же после того,  как "Дело об исчезновении..."  и  так  далее  было
прекращено  "за  отсутствием  состава  преступления".  Ниже  я полностью
привожу эти записи,  комментируя  их  в  некоторых  не  совсем  понятных
местах.


                 СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА Б. Я. ЛОЗОВСКОГО

                               14 АВГУСТА

     (Изображено  нечто вроде  шляпки  мухомора --  сильно  приплюснутый
конус. Рядом для  сравнения нарисованы автомобиль и  человечек. Подпись:
"Космический  корабль?"  На конусе  несколько точек,  на  них  указывают
стрелки и  написано: "Входы". У  вершины  конуса надпись: "Сюда грузят".
Сбоку: "Высота 15 м, диаметр у основания 40 м".)
     Вертолет  принес  еще  одну  машину  -- "ГАЗ-69", номер  ЖД  19-19.
Пришельцы (это слово впервые  употребил именно Лозовский) лазили по ней,
разбирали  мотор,  потом погрузили  на  корабль. Люки  узкие, но  машина
как-то прошла. Наша машина пока стоит внизу. Я выгрузил  все продукты, и
они их  не трогают.  На меня внимания  совсем не обращают,  даже обидно.
Кажется,  мог  бы  уйти,  но  пока не хочу...  (Следует  очень  скверный
рисунок, изображающий, по-видимому, одного из Пришельцев.)

     Рисовать не умею. Черное дискообразное тело диаметром  около метра.
Восемь,  у  некоторых -- десять лап.  Лапы  длинные  и тонкие, похожи на
паучьи, с тремя суставами. В суставах выгибаются в любом направлении. Ни
глаз, ни ушей не заметно, но, несомненно, видят и слышат  они прекрасно.
Передвигаться могут невероятно  быстро, словно черные молнии.  Бегают по
почти  отвесному обрыву, как мухи.  Замечательно,  что у них нет деления
тела на переднюю и заднюю части. Я наблюдал, как один из них на бегу, не
останавливаясь  и не поворачиваясь, помчался вдруг  вбок и затем  назад.
Когда пробегают близко от  меня, я чувствую легкий свежий запах, похожий
на  запах  озона.  Стрекочут,  как  цикады.  Живое разумное... (фраза не
окончена).
     Вертолет принес корову. Толстая, пегая и очень глупая буренка. Едва
оказалась на земле, как принялась  щипать обгорелые колючки. Вокруг  нее
собрались шесть Пришельцев,  стрекотали, время  от  времени  вспыхивали.
Поразительная сила -- один ухватил корову за ноги и легко  перевернул на
спину. Корову погрузили. Бедная буренка! Запасаются продовольствием?
     Пробовал  завести  разговор,  подошел  к  ним вплотную. Не обращают
внимания.
     Вертолет принес стог сена и погрузил на корабль...
     Не менее девяти Пришельцев и три вертолета...
     Все-таки следят. Отошел  за  камни. Один  Пришелец пошел  за  мной,
стрекотал, затем отстал...
     Несомненно, это космический корабль. Я сидел в тени обрыва, и вдруг
Пришельцы побежали  от  корабля в разные  стороны.  Тогда  корабль вдруг
поднялся  на  несколько  метров в воздух и снова  опустился. Легко,  как
пушинка. Ни шума,  ни огня, никаких признаков  работы двигателей. Только
камни хрустнули...
     У одного, оказывается, есть глаза -- пять блестящих пуговок на краю
тела.  Они  разноцветные:  слева  направо  -- голубовато-зеленый, синий,
фиолетовый и два черных. Впрочем, может быть, это и не глаза, потому что
большей  частью они  направлены  не  туда,  куда  движется  их хозяин. В
сумерках глаза светятся.

                               15 АВГУСТА

     Ночью  почти  не  спал.  Прилетали и  улетали вертолеты,  бегали  и
стрекотали Пришельцы. И  все это в  полной темноте. Только иногда  яркие
вспышки... Четвертая  машина, опять  "ГАЗ-69"  ЖД  73-98.  И  опять  без
шофера. Почему? Выбирают момент, когда шофер отходит?..
     Пришелец  ловил  ящериц  --  очень  ловко.  Бегал  на  трех  лапах,
остальными хватал сразу по две, по три штуки...
     Да,  я  мог бы уйти, если  бы захотел. Только что вернулся с кромки
обрыва.  Оттуда рукой подать  до Пенджикентского  тракта, не  более трех
часов хода. Но я не уйду. Надо посмотреть, чем все кончится...
     Погрузили целую отару овец -- штук  десять -- и огромное количество
сена. Уже успели узнать, чем питаются овцы. Умные твари! Очевидно, хотят
довезти коров и овец живьем или запасаются  продовольствием. И  все-таки
непонятно, почему они так явно и упорно  игнорируют  людей. Или люди для
них менее интересны, чем коровы? Нашу машину тоже погрузили.
     ...тоже  понимают?  Что,  если  мне  полететь  с  ними?  Попытаться
договориться или тайком проникнуть в корабль. Не позволят?..
     ...Два  винта, иногда четыре. Число лопастей сосчитать не  удалось.
Длина кузова  -- метров восемь.  Все из матового черного материала,  без
заметных швов.  По-моему, не  металл.  Что-нибудь вроде пластмассы.  Как
попасть внутрь, не понимаю. Никаких люков  не  видно...  (Это, вероятно,
описание вертолетов.)
     По-видимому, я -- единственный человек, оказавшийся в таких обстоя-
тельствах.  Очень страшно.  Но как же иначе?  Надо,  надо лететь, просто
необходимо...
     Опять на верхушке  корабля  появились  ежи.  (Непонятно.  О  "ежах"
Лозовский больше нигде не упоминает.) Покрутились,  вспыхнули и исчезли.
Сильный запах озона...
     Прилетел вертолет,  в  бортах  -- вмятины величиной с  кулак.  Сел,
сложился  (?),  и  сейчас же  в  стороне  над  горами прошли  два  наших
реактивных истребителя. Что произошло?..
     Пришельцы продолжают  бегать  как  ни  в чем не бывало.  Если  было
столкновение... (Не окончено.)
     ...теоретически... (Неразборчивая фраза.)  должен  объяснить.  Они,
видимо, не понимают. Или считают ниже своего достоинства...
     Поразительно! До сих пор не могу прийти в  себя  от  изумления. Это
машины?!  Только  что в двух шагах  от  меня двое  Пришельцев  разбирали
третьего! Глазам  не поверил.  Необычайно  сложное  устройство,  не знаю
даже, как и описать. Жаль,  что я не инженер. Впрочем, скорее всего, это
не помогло бы. Сняли  спинной  панцирь,  под ним  звездообразный...  (Не
окончено.) Под брюхом резервуар, довольно вместительный, но как они туда
складывают различные предметы, непонятно. Машины!..
     Собрали, оставили  только четыре лапы, зато  приделали что-то вроде
громадной  клешни.  Как  только сборка  была  окончена,  "новорожденный"
вскочил и убежал в корабль...
     Б`ольшая  часть  тела занята  звездообразным  предметом  из  белого
материала, похожего на пемзу или на губку...
     Кто  же  Хозяева этих  машин?  Может  быть,  Пришельцами  управляют
изнутри корабля?..
     Разумные машины?  Чепуха! Кибернетика  или  телеуправление?  Чудеса
какие-то. И кто может помешать Хозяевам выйти наружу?..
     Понимают разницу между  людьми и животными. Поэтому людей не берут.
Гуманно. Меня, вероятно, подобрали по ошибке... Жена не простит...
     ...никогда, никогда не увижу -- это страшно. Но я человек!..
     Очень мало  шансов  остаться  в  живых. Голод,  холод,  космическое
излучение, миллион других случайностей. Корабль явно не приспособлен для
перевозки  "зайцев".  В общем, один шанс  на сто.  Но  я не  имею  права
упускать этот шанс. Связаться необходимо!
     Ночь,  двенадцать часов. Пишу  при  фонарике. Когда зажег,  один из
Пришельцев  подбежал, вспыхнул и  убежал. Весь вечер  Пришельцы  строили
какое-то сооружение, похожее  на башню. Сначала из трех люков вытянулись
широкие трапы. Думал, наконец-то выйдут те, кто управляет этими машинами.
Но по трапам спустили  множество  деталей  и  металлических  (?)  полос.
Шестеро Пришельцев принялись за работу.  Того,  с клешней,  среди них не
было.  Я долго следил за ними.  Все движения абсолютно точны и уверенны.
Башню  построили за четыре часа.  Как согласованно они работают!  Сейчас
ничего не видно -- темно,  но я слышу, как Пришельцы бегают по площадке.
Они  свободно обходятся без света,  работа не прекращается ни на минуту.
Вертолеты все время в полете...
     Предположим я... (Не окончено.)

                          16 АВГУСТА, 16 ЧАСОВ

     ...Тому, кто  найдет  эту тетрадь.  Прошу переслать  ее  по адресу:
Ленинград, Государственный Эрмитаж, отд. Средняя Азия.
     Четырнадцатого августа в девять часов  утра  меня,  Бориса  Яновича
Лозовского, похитил Черный Вертолет и доставил сюда, в лагерь Пришельцев.
До сегодняшнего дня я по мере возможности вел запись своих наблюдений...
(несколько  строк  неразборчиво)  и четыре автомашины.  Основные выводы.
1) Это Пришельцы извне,  гости с Марса,  Венеры  или  какой-либо  другой
планеты.  2) Пришельцы  представляют  собой  необычайно сложные и тонкие
механизмы, и их космический корабль управляется автоматически.
     Пришельцы рассмотрели меня,  раздели и, по-моему, сфотографировали.
Вреда  они мне не причинили и в  дальнейшем особого внимания на меня  не
обращали. Мне была предоставлена полная свобода...
     Корабль готовится, по  всей видимости, к отлету,  так как  утром на
моих глазах были разобраны все три Черных Вертолета и  пять  Пришельцев.
Мои продукты погружены. На площадке остались только несколько деталей от
башни и один "ГАЗ-69". Два Пришельца  еще  копошатся под кораблем  и два
бродят где-то неподалеку. Я иногда вижу их на склоне горы...
     Я, Борис Янович  Лозовский, решил проникнуть в корабль Пришельцев и
лететь с ними.  Я все продумал. Продуктов мне хватит  по крайней мере на
месяц,  что будет  потом -- не знаю, но я должен  лететь. Я рассчитываю,
проникнув в корабль, найти  коров и овец и остаться  с  ними. Во-первых,
веселей, во-вторых, запас мяса на черный день. Не знаю, как насчет воды.
Впрочем,  у  меня  есть  нож,  и  при  нужде  я  воспользуюсь  кровью...
(Зачеркнуто.) Если останусь жив -- а в этом я почти не сомневаюсь, -- то
приложу все  усилия к тому, чтобы связаться с Землей и вернуться обратно
с Хозяевами Пришельцев. Думаю, мне удастся договориться с ними...
     Лозовской  Марии  Ивановне.  Дорогая,  любимая  Машенька!  Я  очень
надеюсь, что эти строки дойдут до тебя, когда все  уже  будет хорошо. Но
если случится худшее, не осуждай меня. Я не  мог поступить  иначе. Помни
только, что я всегда любил тебя, и прости. Поцелуй нашего  Гришку. Когда
он вырастет, расскажешь ему обо мне.  Ведь  я  вовсе не такой  уж плохой
человек,  чтобы моему  сыну нельзя было  гордиться  своим  отцом. Как ты
думаешь? Вот и все. Только что один из Пришельцев, бегавших  по  обрыву,
вернулся в корабль. Иду. Прощай. Целую, твой всегда Борис...
     Пока я писал, Пришельцы  втянули два трапа. Остался  один.  Надо...
(Целый неразборчивый абзац; такое впечатление, словно Лозовский писал не
глядя.)  Пора  идти.  Но хорош я буду,  если меня  не  пустят!  Я должен
прорваться!  Вот еще один спустился  со скалы  и полез  внутрь. Двое еще
сидят под кораблем.  Ну, Лозовский, марш! Страшновато.  Впрочем, ерунда.
Это машины, а я ведь человек...


     На этом  месте  записи  обрываются.  Больше  Лозовский  к машине не
возвращался.  Не  возвращался  потому,  что  корабль  взлетел.  Скептики
говорят о  несчастье, но  на то  они  и скептики. Я с самого начала  был
искренне и глубоко уверен, что наш славный "пан шеф" жив и видит то, что
нам не дано видеть даже во сне.
     Он вернется, и я  завидую  ему. Я всегда  буду завидовать ему, даже
если он не вернется. Это самый смелый человек, которого я знаю.
     Да,  далеко  не всякий оказался  бы способен на  такой  поступок. Я
спрашивал  об этом многих. Некоторые  честно говорили:  "Нет.  Страшно".
Большинство говорит: "Не  знаю. Все,  видите ли,  зависит  от конкретных
обстоятельств". Я бы не решился. Я видел "паука", и даже теперь, когда я
знаю,  что это всего  лишь  машина, он не вызывает во мне доверия. И эти
зловещие Черные Вертолеты...  Представьте себя в недрах чужого космичес-
кого корабля,  окруженным мертвыми механизмами, представьте себя летящим
в  ледяной  пустоте  --  без  надежд,  без уверенности,  -- летящим дни,
месяцы,  может быть, годы, представьте все это, и вы поймете, что я имею
в виду.
     Вот,  собственно, и  все.  Несколько слов  о дальнейших событиях. В
середине сентября из Москвы прибыла комиссия профессора Никитина, и всех
нас  -- меня, Джамила,  шофера Колю, рабочих -- заставили исписать  уйму
бумаги и дать ответы на тысячи вопросов.
     Мы занимались этим около недели, затем вернулись в Ленинград.
     Возможно, скептики  правы, и  мы  никогда не узнаем о природе наших
гостей извне, об устройстве их звездолета, об  удивительных  механизмах,
которые  они  послали  к  нам  на  Землю,  а  главное --  о  причине  их
неожиданного  визита,  но  что  бы  ни  утверждали  скептики,  я  думаю,
Пришельцы  вернутся. Борис  Янович Лозовский будет  первым переводчиком.
Ему придется в  совершенстве  изучить язык  далеких  соседей:  только он
сможет объяснить  им,  каким образом на Земле весьма совершенные автомо-
били высокой проходимости очутились рядом с черепками глиняных  кувшинов
шестнадцативековой давности.


                    3. НА БОРТУ "ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА"

       Рассказ бывшего начальника археологической группы "Апида"
                            Б. Я. Лозовского


     Почему я пошел на это?  Сложный вопрос.  Сейчас  мне  трудно  разо-
браться  в  своих  тогдашних  мыслях и переживаниях.  Кажется,  я просто
чувствовал,  что должен лететь,  не могу не лететь,  вот и все. Словно я
был  единственным  звеном,  которое связывало наше земное человечество с
Хозяевами Пришельцев.  Хозяева легкомысленно доверились своим безмозглым
машинам,  и я был обязан исправить их оплошность. Что-то вроде этого. И,
разумеется, огромное любопытство.
     Я отчетливо сознавал, что у меня  всего один шанс  на тысячу, может
быть, на миллион. Что, скорее всего, я навсегда  потеряю жену и сынишку,
друзей, любимую работу, потеряю свою Землю. Особенно тяжело мне было при
мысли о жене.  Но ощущение грандиозности задачи...  Не  знаю, понятно ли
вам, что  я хочу  сказать. Этот маленький единственный шанс заполнил мое
воображение,  он  открывал невиданные,  ослепительные  перспективы. И  я
никогда  не простил бы себе, если бы  ограничился  тем,  что с разинутым
ртом  проводил  глазами взлетающий  звездолет  другого мира. Это было бы
предательством. Предательством по отношению  к Земле, к науке, ко всему,
во что  я верил, для чего  жил, к чему шел всю жизнь.  Думаю,  каждый на
моем  месте  чувствовал  бы то же самое.  И все  же  --  как трудно было
решиться!
     Как вы уже знаете, последнюю запись я сделал утром 16 августа. Было
ясно, что Пришельцы  не собираются  грузить последнюю машину,  вероятно,
потому, что один такой  "газик" уже был погружен.  Я положил  дневник на
заднее  сиденье, бросил карандаш и  огляделся. На  площадке  было пусто,
только под громадным тускло-серым конусом звездолета еще копошились двое
Пришельцев. Вокруг поднимались красноватые  и  желтые скалы, над головой
сияло  яркое  голубое  небо,  такое  яркое и  голубое, какого я не видел
никогда  в  жизни. Но  надо было  собираться.  Неподалеку  из  расщелины
вытекал родничок чистой  холодной воды, я наполнил флягу и  сунул  ее за
пазуху. В моем распоряжении была эта фляга, две банки рыбных консервов и
карманный  фонарик  с запасной батарейкой.  Немного... Но  я рассчитывал
сразу же отыскать в звездолете помещение, отведенное для овец и коров, и
отсидеться  там. Поскольку корма  для  скота Пришельцы  взяли  не  очень
много, я  предполагал быть на другой планете не позже чем  через неделю.
Как я ошибся! Но об этом после.
     Когда я подошел к трапу, Пришельцы, возившиеся  с чем-то под днищем
корабля,  замерли  и  уставились  на  меня. По  крайней  мере,  так  мне
показалось.  Это  их обычная манера  --  прекращать работу,  когда к ним
приблизишься, и замирать в самых нелепых позах. Зрелище, мягко выражаясь,
не совсем  обычное,  я  так  и  не  сумел  привыкнуть  к  нему.  Я  тоже
остановился и тоже уставился.  Я решил,  что они угадали мое намерение и
оно им не понравилось.  Стыдно признаться,  но я испытал тогда некоторое
облегчение.  Слишком горячим и ласковым было утреннее солнце,  и слишком
чужими -- невероятно чужими -- выглядели эти черные твари с  изломанными
ногами.  И  изрытая,  обугленная  земля.  И  зияющая  дыра  люка в сером
незнакомом металле.  И широкий упругий трап -- настоящая дорога  в  иной
мир...
     Однако Пришельцы,  наглядевшись, по-видимому, всласть, снова верну-
лись  к  своим  занятиям,  предоставив меня самому себе.  Путь был снова
открыт, отступление с честью было отрезано.
     Помню,  я  пытался  убедить  себя,  что  очень  важно  вернуться  и
разыскать  свою куртку, которую я  сбросил полчаса  назад, когда  солнце
начало припекать.  Я стоял,  поставив одну ногу на трап, и  озирался  по
сторонам, ища ее  глазами. И чем тщательней я обшаривал  взглядом каждую
рытвину  на  площадке, тем  яснее мне  становилось,  что  куртка --  это
необходимейший предмет туалета и что знакомиться с Хозяевами  Пришельцев
без  куртки,  в  грязных  фланелевых шароварах  и  сетчатой майке  цвета
весеннего  снега будет  просто неприлично.  Черт знает,  чем может  быть
занята  голова человека в такой момент! Я стоял,  бессмысленно глазел по
сторонам и размышлял. Кругом царила тишина, только  тихонько позвякивали
и стрекотали Пришельцы.  Потом  перед моим лицом с  басовитым  жужжанием
пролетел  слепень,  я  очнулся  и  стал  карабкаться  по  трапу,  быстро
перебирая ногами.
     Трап был крутым и сильно пружинил,  так что через несколько шагов я
почувствовал непреодолимое стремление встать на четвереньки,  но почему-
то постыдился сделать это.  Может быть,  потому,  что вид у  меня  --  я
отлично  сознавал  это -- был и без того нелепый до крайности:  обвисшие
штаны,  оттопырившаяся майка (я засунул консервы и прочий  свой  скудный
скарб  за пазуху) и застывшая улыбка на не бритой трое суток физиономии.
Впрочем,  наблюдать мое восхождение было некому, кроме Пришельцев, а им,
несомненно,  было  наплевать.  Согнувшись  в  три погибели,  приседая на
трясущихся от напряжения ногах,  я  преодолел  наконец  последние  метры
трапа и, гремя своим снаряжением, ввалился в люк.
     Я оказался в довольно узком коридоре, наклонно уходившем в темноту,
в глубь корабля.  Рассеянный дневной свет проникал в  люк и слабо озарял
серые,  шероховатые  на  ощупь стены. Пол,  на  который  я  уселся,  был
холодным и, как мне показалось, слабо вибрировал.  Было сумеречно, очень
тихо и прохладно.
     Я поправил под майкой свою ношу, подтянул ремень на брюках, вытянул
шею  и  выглянул  наружу.  Ничего  не  изменилось на площадке.  Одинокий
"газик",  залитый солнечным светом, был похож издали на детскую игрушку.
Я подумал, что люк находится гораздо выше, чем это представлялось снизу.
     Вдруг  я увидел  одного  из Пришельцев. Неторопливо  переступая, он
подошел к трапу, остановился, словно прицеливаясь, и вдруг  стремительно
побежал  вверх,  прямо  на  меня. Я прижался к стене коридора,  подобрав
ноги. От мысли, что он сейчас пройдет совсем рядом, может быть, коснется
меня,  мне стало не по себе.  Но  ничего не случилось.  Свет  в  люке на
мгновение померк, меня  обдало теплом и странным свежим запахом, похожим
на запах озона, и  он промчался мимо,  даже не задержавшись.  Я услыхал,
как он удалялся в темноте, тихонько стрекоча и дробно постукивая лапами.
Тогда я двинулся за ним, твердя  себе, что  оборачиваться  не следует. Я
очень боялся,  что  не  выдержу и  сбегу.  Бегство было  бы  нестерпимым
позором, это я  знал  твердо,  и  это  меня сдерживало.  Сначала  я  шел
согнувшись, но потом решил,  что это  глупо,  и  выпрямился, но  плечи и
затылок уперлись в  невидимый потолок, такой же  холодный и шероховатый,
как стены  и пол.  Тут  я впервые рискнул оглянуться.  Далеко  позади  и
почему-то вверху голубел кусочек  неба, и мне показалось, что  я лежу на
дне  глубокого колодца. Я достал фонарик, чтобы посмотреть, что делается
впереди.  Результат обследования  меня поразил. Коридор  кончился. Прямо
передо  мной была стена, серая,  шершавая,  теплая на ощупь и совершенно
глухая.
     Я испытал нечто вроде разочарования, заметно разбавленного приятным
чувством  выполненного  долга.  Мне  ужасно  захотелось пожать  плечами,
повернуться  и  неторопливо двинуться  обратно  к  выходу  с  выражением
благородной  горечи  на  лице,  как  делает  солидный  человек, огромным
усилием  воли  заставивший себя зайти  с  больным зубом в  поликлинику и
узнавший, что зубной  врач сегодня  не принимает. Но мне было непонятно,
куда девался Пришелец, пробежавший здесь минуту назад. Я еще раз осветил
стену и сразу же обнаружил в нижней ее части большое  круглое отверстие.
Я мог  поклясться, что  за секунду до этого его не  было, но  теперь оно
было, и я на четвереньках пролез в него, подсвечивая себе фонариком.
     Если в коридоре было холодно и темно, как в погребе,  то здесь было
темно,  как  в  могиле,  но гораздо теплее.  Я встал  на  ноги  и  вдруг
почувствовал,  что  могу выпрямиться во  весь рост.  Потолок исчез. Свет
фонарика тонул во тьме над  головой и  вырывал  из  мрака справа и слева
какие-то странные нагромождения. Впереди была пустота. Я сделал несколь-
ко шагов и принялся осматриваться. Сначала я ничего не мог понять -- мне
показалось, что вокруг возвышаются огромные штабеля автомобильных покры-
шек. Похоже было, что я нахожусь на каком-то складе. Я медленно пошел по
узкому проходу между штабелями,  все время озираясь по сторонам.  Только
через  несколько минут я решился пустить в ход пальцы и ощупал ближайший
штабель. Это были Пришельцы! Собственно, не сами паукообразные машины, а
только  их плоские округлые тела.  Они лежали друг на друге,  совершенно
неподвижные,  мало чем напоминающие те стремительные  черные  механизмы,
которые так поражали меня своей подвижностью и энергией. Ног я не видел,
должно быть,  они были отвинчены  или  втянуты.  Это  действительно  был
обширный,  тихий и темный склад.  Штабеля тянулись вверх по крайней мере
на три-четыре метра.  Сверху из темноты неподвижными  гроздьями  свисали
странные острые стержни.
     Пока  я стоял, озираясь, шаря  лучом фонарика,  позади  послышалось
металлическое постукивание. Я повернулся и увидел Пришельца -- вероятно,
последнего из  оставшихся, -- который двигался  ко мне  вдоль прохода. В
нескольких шагах от меня он остановился, замер в луче света, затем ловко
вскарабкался наверх прямо  по стене  штабеля и исчез из виду.  С  минуту
что-то шуршало и пощелкивало у  меня над головой, потом наступила полная
тишина, и я совершенно инстинктивно ощутил, что во  всем этом, вероятно,
огромном помещении, кроме меня, нет ни одного живого существа.
     Странно  подумать,  но  именно  тогда  я впервые  почувствовал себя
по-настоящему одиноким.  Я побежал  --  буквально  побежал -- обратно  и
скоро  уперся  в  стену. Я лихорадочно  шарил  по  ней  лучом,  стараясь
отыскать лаз,  через который  проник сюда,  но его не  было. На этот раз
действительно не было. Я  крикнул. Мой голос задрожал в теплом воздухе и
погас во тьме. И в то же мгновение пол подо мной качнулся и пошел вверх.
Тело налилось нестерпимой тяжестью, я зашатался и сел, а потом лег прямо
на жесткий горячий пол.
     Все  было кончено.  Свершилось. Корабль поднимался  и уносил меня в
неведомое. Насколько  я знаю,  я был первым человеком,  оторвавшимся  от
Земли  и  уходящим за  пределы  атмосферы.  Помню,  я подумал об  этом и
испытал  странное чувство  облегчения оттого, что  дальнейшая моя судьба
уже не  зависит от моей воли. Скоро, однако,  мысли мои стали  путаться.
Мой вес увеличился раза в два (нормально я вешу, кстати, около девяноста
кило), и я чувствовал себя очень неважно: мне было жарко и тяжко.
     Так продолжалось не менее  четверти часа.  Я лежал, распластавшись,
словно раздавленная лягушка, уткнувшись лицом  в  ладони, и  считал.  До
ста, до тысячи, сбивался и начинал считать снова. Края  консервных банок
за пазухой больно впивались  в тело, но у меня не было сил сдвинуть их в
сторону и устроиться поудобнее.
     И вдруг  меня подбросило  в воздух. Мне  показалось, что я падаю, с
невероятной скоростью несусь куда-то во мрак, в пустоту. Видимо, корабль
стал двигаться без ускорения и наступила невесомость. Когда я понял это,
мне стало легко  и хорошо, я  даже, кажется, рассмеялся про себя. Ведь я
был настоящим межпланетным зайцем-путешественником, совсем как в романах,
с невесомостью и всем прочим!  Но чувство радости быстро прошло. Я висел
над полом на высоте двух метров.  Вокруг возвышались молчаливые  штабеля
разобранных  машин,  черные и бесформенные,  колыхалась горячая тьма,  а
совсем рядом,  на расстоянии чуть-чуть  большем,  чем  длина  протянутой
руки,  висел  мой  фонарик.  И  я никак не мог дотянуться до него,  хотя
дергался и извивался так,  что мне позавидовал бы любой гимнаст. Фонарик
светил мне прямо в лицо,  ослепляя,  доводя до бешенства. Но я ничего не
мог сделать.  К тому же у меня началось что-то  вроде  морской  болезни.
Вероятно,  невесомость  противопоказана  моему  организму так же,  как и
удвоенная тяжесть.
     Меня  тошнило,  кружилась  голова,  и  в  конце  концов я  принялся
браниться и  бранился до  тех пор, пока не обнаружил, что сижу на полу и
фонарик  лежит в двух шагах от меня. "Прибыли!" --  подумал  я.  Фонарик
горел по-прежнему ярко, значит, с момента старта  прошло не больше часа.
Даже при моих скудных познаниях из астрономии я не мог предположить, что
это займет так мало времени.
     Но удивляться и раздумывать было некогда. Тьма вокруг меня пришла в
движение. Что-то трещало и  стрекотало  над моей головой,  и,  подхватив
фонарик, я увидел в его свете фантастическую картину самосборки Пришель-
цев.  Черные машины на глазах  обрастали  изломанными  стержнями  лап  и
стремглав бросались вниз,  лязгая металлом о металл.  Они одна за другой
проносились мимо меня,  наполняя  воздух  озоном  и  горячим  ветром,  и
исчезали  во  мраке.  Впрочем,  их  было  не  так  уж много -- не больше
десятка.  Остальные остались лежать молчаливыми, неподвижными штабелями.
Снова наступила тишина,  откуда-то потянуло резким,  неприятным запахом.
Тут меня осенила мысль,  что атмосфера на чужой планете может  оказаться
непригодной  для  дыхания.  Но делать было нечего,  следовало подумать о
предстоящей встрече с Разумом Иного Мира.  И если межпланетник  из  меня
явно не получился,  то я льстил себя надеждой,  что в качестве парламен-
тера Земли лицом в грязь не ударю.
     Я  встал, подтянул брюки,  стараясь  придать  себе  по  возможности
респектабельный вид, и стал ждать  появления  Хозяев Пришельцев.  В том,
что  они  появятся,  я  не сомневался.  Я  был  настроен  бодро  и почти
торжественно. Ведь я представлял земное  человечество, а это не шутка!..
Но  проходили  минуты, никто не  появлялся.  Меня  по-прежнему  окружали
мертвая тишина и душный мрак, в нос бил резкий, неприятный запах. Тогда,
несколько раздосадованный, я решил отыскать дверь и выйти наружу.
     Я шел и шел, светя фонариком то вперед, то себе под  ноги, но стены
все  не  было.  И  вдруг я  заметил,  что  нахожусь  уже  не  на  складе
Пришельцев, а в широком сводчатом  тоннеле. Это меня поразило: я  совсем
не заметил, когда окончились  ряды  штабелей. Видимо,  я  шел  не  в  ту
сторону,  хотя  мне  казалось,  что  Пришельцы пробежали  именно  сюда и
выходной люк должен  быть где-то здесь.  Возвращаться  не имело  смысла.
Рано или  поздно,  думал я, Хозяева Пришельцев все равно  попадутся  мне
навстречу. Кроме того,  по моим расчетам,  я был уже где-то у противопо-
ложного борта корабля.  Но,  только  пройдя  по  тоннелю  еще  несколько
десятков шагов,  я наконец обнаружил люк и выбрался наружу,  на шершавую
покатую броню.
     Я ожидал  увидеть небо  с незнакомыми созвездиями, огромный пустырь
ракетодрома,  живых людей, встречающих  свой  звездолет-автомат.  Ничего
подобного не оказалось. Вокруг  была  непроглядная тьма,  под ногами  --
теплая шершавая поверхность. Больше ничего не было.  Я стал  соображать,
сопоставлять факты --  если всю эту  несуразицу называть фактами -- и  в
конце  концов  пришел  к  заключению,  что  нахожусь,  скорее  всего,  в
гигантском  ангаре  для  межзвездных кораблей. Правда, такое  заключение
почти ничего  не объясняло,  но  ведь  я  не мог  знать нравы  и  обычаи
обитателей неведомой планеты. И раз Магомет,  по-видимому, не собирается
идти  к  горе,  то  лучше всего будет,  если  гора сдвинется с  места  и
побредет искать Магомета.
     Я сдвинулся с места и, помогая себе свободной правой рукой (в левой
я сжимал фонарик), стал  сползать вниз.  Как это ни странно, но я больше
не испытывал ни страха,  ни волнения, ни прежнего острого любопытства --
только нетерпеливое и сердитое желание поскорее встретиться с кем-нибудь
живым.  Удивительное существо  --  человек!  Я  словно  забыл  обо  всех
испытаниях, о своем фантастическом положении и вел  себя  совершенно так
же,  как  запоздавший  гость,  который  запутался  среди  чужих пальто в
неосвещенной прихожей.  Помнится,  я  даже  брюзжал  вполголоса, называя
негостеприимных хозяев звездолета невежами. Тут ноги  мои соскользнули в
пустоту, и я упал. Я хорошо помнил, что бока корабля отлоги, сорваться с
них немыслимо.  Тем  не  менее я упал,  причем упал  с изрядной  высоты,
больно стукнулся пятками и, гремя консервными банками, повалился на бок,
инстинктивно подняв руку с драгоценным фонариком. Луч света скользнул по
гладкой стене, метнулся вверх и озарил плоское шершавое днище звездолета.
     "Что ж, могло быть и хуже", -- бодро подумал я поднимаясь.
     И вдруг я увидел свет. Он был слабым, едва  заметным, но сердце мое
запрыгало  от радости. Я погасил фонарик  и глядел во все  глаза,  боясь
потерять из виду это тусклое зеленоватое  пятнышко. Затем  осторожно, но
быстро пошел  на  него,  время от  времени  зажигая  фонарик,  чтобы  не
провалиться в какую-нибудь яму. К счастью, пол в  "ангаре" был  ровный и
шероховатый,  как и  в звездолете,  и  я ни  разу  не  споткнулся  и  не
оступился.  Вскоре оказалось, что я  иду вдоль высокой, слегка наклонной
стены,  в  которой через  каждые  десять-пятнадцать  метров  открывались
круглые  и квадратные люки.  Я  заглянул было  в один из них,  но оттуда
торчали лапы Пришельца, и я  счел  за благо не задерживаться и двинуться
дальше с наивозможной поспешностью. И вот  световое пятно сделалось ярче
и внезапно оказалось под ногами.  Свет лился из высокого узкого прохода,
прорезающего стену. Я втиснулся в него и остановился в изумлении.
     Прямо передо мной был просторный тоннель, освещенный довольно ярко,
но необычно.  В первую минуту мне показалось,  что вдоль стены непрерыв-
ными рядами тянутся  разноцветные  витрины  магазинов,  как  на  Невском
вечером,  -- желтые,  голубоватые,  зеленые,  красные... Глубина тоннеля
тонула в туманной фосфорической  дымке,  стены  были  прозрачны,  словно
стекло. Впрочем,  вряд  ли это было стекло.  Скорее,  какой-нибудь неиз-
вестный металл или  пластмасса.  За  стенами  располагались  разделенные
прозрачными  же перегородками камеры размером примерно пятнадцать метров
каждая, а в этих камерах...
     Это был музей. Точнее,  это был исполинский невообразимый зверинец.
От первой же камеры  я шарахнулся, как младенец от буки. Там, наполовину
погруженная  в  зеленовато-розовую  слизь,  восседала  кошмарная  тварь,
похожая на помесь жабы и черепахи, величиной  с корову. Тяжелая  плоская
голова ее была повернута ко  мне, пасть распахнута, под нижней  челюстью
судорожно  трясся мокрый кожистый мешок. Она была так  омерзительна, что
меня  затошнило. Правда, потом я привык и смотрел на нее без отвращения,
только с любопытством.
     В камере напротив  находилось нечто вообще не поддающееся описанию.
Оно заполняло всю камеру -- огромное,  черное, колышущееся. Пульсирующий
студень, покрытый мясистыми шевелящимися отростками, плавающий в густой,
плотной атмосфере, которая  то вспыхивала неровным сиреневым  светом, то
гасла, как испорченная неоновая лампа.
     И в каждой из камер в этом удивительном тоннеле-зверинце копошилось,
ползало, жевало,  пульсировало,  металось, таращилось какое-нибудь суще-
ство. Там были слоноподобные бронированные тараканы, красные, непомерной
длины тысяченожки,  глазастые полурыбы-полуптицы ростом с автомобиль,  и
что-то невероятно расцвеченное,  зубастое и крылатое,  и  что-то  вообще
неразборчивых форм,  погруженное в зеленое полупрозрачное желе, разлитое
по полу. В некоторых камерах было темно. Там время от времени вспыхивали
разноцветные огоньки,  что-то шевелилось. Не знаю, кто там сидел, в этих
клетках.  Вообразить все это очень трудно, а описать и рассказать -- еще
труднее,  невозможно.  Зато вы можете сравнительно легко вообразить себе
Бориса Яновича Лозовского,  сотрудника Государственного Эрмитажа, архео-
лога,  семейного  человека,  как  он,  пораженный,  озираясь  бредет  по
тоннелю, и блики необыкновенных расцветок падают на его сутулую фигуру в
фланелевых  штанах  и  оттопыренной  майке,  на  волосатую  физиономию с
вытаращенными бегающими глазками...
     Тоннель,  казалось, был  бесконечным. Я  насчитал  пятьдесят камер,
потом  перестал считать.  Тоннель  будто  тянулся по  спирали,  время от
времени  в стенах справа и  слева  открывались узкие проходы, заглянув в
которые, я  видел  все те  же сплошные ряды  то разноцветных,  то темных
витрин.  Иногда  пробегал  Пришелец,  делал  передо мной  стойку, нелепо
задрав лапы,  вспыхивал белым светом и удирал прочь, стрекоча и постуки-
вая.
     Я  вдруг почувствовал смертельную усталость. Ноги мои  заплетались,
голова разламывалась от боли. Я давно уже хотел пить, но, поскольку овец
и коров найти не удалось,  решил не прикасаться к  своим скудным запасам
как можно дольше.  Теперь жажда стала нестерпимой.  Несомненно, сказыва-
лись и жара,  и дурной запах,  к которому я,  правда,  как-то привык,  и
волнения последних нескольких часов.
     С  момента старта  не могло пройти более полусуток, но устал я так,
словно не спал по крайней мере несколько ночей подряд. И  когда я забрел
в "незаселенный" участок тоннеля -- это была целая галерея пустых камер,
не закрытых прозрачной  перегородкой, чистых, сухих и совершенно темных,
-- то решил остановиться. Для очистки  совести я  покричал. Мне все  еще
казалось,  что  Хозяева меня могут  услышать.  Но  никто не  откликался,
только где-то в тоннеле дробно простучал лапами Пришелец.
     Я с наслаждением  растянулся на полу  и выгрузил  из-за пазухи свои
сокровища. Выгрузил, полюбовался  ими при свете фонарика и... похолодел.
Я забыл нож в кармане  куртки!  Это была настоящая катастрофа. Я никогда
не  представлял себе, до чего жалок голодный человек, имеющий консервы и
не имеющий консервного  ножа. Сначала я попытался  вскрыть банку пряжкой
ремня.  Потерпев неудачу, стал бить банкой об пол и об угол перегородки.
Банка  потеряла первоначальную форму и покрылась трещинами, которые мне,
правда,  удалось  расширить  пряжкой  так,  чтобы можно было выдавливать
содержимое тоненькими листочками.
     Я задумчиво сосал эти листочки и  неожиданно  заметил, что проблема
консервного  ножа  занимает  меня  как-то  больше,  чем Хозяева и  тайны
зверинца. Я повздыхал, выпил несколько глотков из фляжки и уснул.
     На следующий день  --  или на следующую ночь, или вечером  того  же
дня, не знаю, -- я  снова принялся искать Хозяев. Кроме того, я надеялся
попасть в помещение,  где Пришельцы держали захваченные автомобили. Ведь
там  могло  оказаться  и  продовольствие,  которое  я  вез в  лагерь  из
Пенджикента. И вода  в радиаторе. Ни автомобилей, ни продовольствия  мне
найти не удалось, зато в одном из тоннелей-зверинцев я, к своей радости,
обнаружил  коров и  овец.  Напротив  камеры  с огромной  муравьеподобной
тварью,  за  толстой  прозрачной  стеной,  возлежали  пегие  коровки,  в
соседней клетке толпились  овцы.  Эта  находка  доставила  мне  живейшую
радость, причем радость совершенно бескорыстную, потому что добраться до
этих "землян" было бы  совершенно  невозможно. Все  они чувствовали себя
неплохо, хотя овцам было,  пожалуй, тесновато. Впрочем, вскоре я сообра-
зил, в чем дело. В клетках рядом я увидел: в одной -- огромного тигра, в
другой -- желтых,  беспрестанно двигающихся животных,  очень похожих  на
собак.  По-видимому,  это  были  койоты,  степные волки.  В камерах этих
хищников на полу были разбросаны свежие  на  вид  кости  и  куски  шкур,
несомненно  овечьих.  Отсюда  я  сделал  три  довольно очевидных вывода.
Во-первых, что овец Пришельцы захватили в таком большом числе в качестве
временной пищи для хищников;  во-вторых,  что корабль Пришельцев побывал
не только в Таджикистане,  где,  как известно,  не водятся ни койоты, ни
тигры.  Наконец,  в-третьих,  что  в  зверинце  представлен животный мир
нескольких,  может быть даже многих,  планет,  и,  возможно,  планет  не
только нашей Солнечной системы.
     Я решил действовать планомерно и стал  обходить тоннели, коридоры и
проходы по правилу правой руки. Этот метод очень хорош для лабиринтов на
Земле, но он оказался никуда не годным для небесного лабиринта. Небесный
лабиринт был подвижным! На  месте уже знакомых  проходов  я  обнаруживал
глухие стены. Люки возникали и исчезали словно  по волшебству.  Я видел,
как большой ряд камер вдруг мягко и беззвучно отъехал в сторону и открыл
проход, через который минутой позже выскочил Пришелец.
     Вскоре  я  сделал  удивительное открытие.  Я принимал  этот  мир, в
котором, подобно древнему философу, бродил с огоньком в поисках Человека,
за помещение на другой планете,  за ангар для звездолетов,  за музей и в
конце концов понял, что это не так.
     Этот мир  оказался неустойчивым.  Я ощущал его движение в простран-
стве.  Иногда вес моего тела внезапно  резко  увеличивался,  пол  уходил
из-под  ног,  меня несло в сторону и бросало на стену.  Иногда наступала
невесомость.  Неловко шагнув,  я взмывал в воздух  и  болтался  в  таком
положении, изнывая от тошноты, до тех пор, пока невесомость не исчезала.
В такие минуты в камерах зверинца можно было наблюдать смешные и  жуткие
картины.
     Представьте себе корову,  обыкновенную колхозную буренку, висящую в
воздухе растопыренными  ногами  вверх. Поразительное  зрелище!  Впрочем,
коровы и овцы вели  себя в такой ситуации довольно  спокойно, но тигр!..
Он извивался и корчился в воздухе, пытаясь дотянуться когтистой лапой до
чего-нибудь твердого... А  повисшая между полом  и  потолком исполинская
жаба,  похожая скорее на нездоровый сон, чем на  объективную реальность!
Но в общем  невесомость, по-видимому, не  оказывала на животных  особого
влияния.  Как  только тяжесть  становилась  нормальной,  все  входило  в
обычную норму.
     Некоторых гадов  невесомость  приводила в бешенство.  Мне  довелось
наблюдать бунт  огромной  змееподобной  твари. Она  сворачивалась  тугим
клубком и, распрямляясь, с силой била покрытым роговой оболочкой хвостом
в  стену  соседней  камеры. Грохот  ударов  я  услыхал из  другого конца
коридора. Это было до жути красиво:  в голубом мерцающем тумане развора-
чивался и свивался гигантский дракон.  От  ударов  подпрыгивал  пол  под
ногами. На моих глазах стена расседалась,  покрываясь длинными,  извили-
стыми трещинами.
     Я увидел,  как  в соседнюю  камеру, где сидели  два  больших черных
существа,  похожих  на грибы с глазами,  пополз  голубой  дым  и "грибы"
начали  корчиться,  судорожно и беспомощно  скакать по  камере.  Затем в
камере бунтовщика вдруг погасло голубое сияние, и в наступившей полутьме
стали  медленно  опускаться,  тяжело  колыхаясь,  клубы  белесого  пара.
Тяжелые  удары сразу стихли. Бунт  окончился. Потом мне довелось увидеть
этого змея еще раз. Его поместили в другую камеру, где он и сидел вполне
тихо и прилично. А грибов  с глазами я больше так и не видел. Их  камера
опустела, свет в ней погас.  Заглядывая туда,  я видел быстро перемещаю-
щиеся тени. По-моему, это были Пришельцы. Думаю, они чинили стену.
     Но я отвлекся.  Короче  говоря,  я довольно скоро  заподозрил,  что
нахожусь на огромном  межпланетном  корабле, несущемся  в  пространстве.
Особенно ясно мне это стало, когда однажды меня швырнуло  вдоль коридора
с "витринами"  и я  пролетел метров двадцать, размахивая руками и тщетно
пытаясь обрести равновесие, пока не  споткнулся о какой-то предмет  и не
покатился по  шершавому  полу.  Это  событие напомнило  мне  аналогичный
случай  в ленинградском автобусе, где  я  совершенно так же  летел вдоль
прохода  между  креслами, срывая с  сидящих шляпы. Аналогия была полная.
Между  прочим,  предмет,  о  который я споткнулся, оказался  Пришельцем,
прильнувшим  к  полу. Ему удалось  удержаться,  хотя я  до  сих  пор  не
понимаю, каким образом.
     Проводив глазами  Пришельца,  бодро ускакавшего  вдоль  коридора, и
потерев  свои  ссадины,  я  уселся в  позе  Будды  и  стал  думать.  Все
получалось как-то неутешительно.
     Если бы это был  ангар  для звездолетов,  как я  думал вначале, или
музей-зверинец,  как  я думал  потом,  мне  в  конце  концов удалось  бы
выбраться  отсюда под небо  чужой планеты.  Но нет, это  был космический
корабль  в  движении,  корабль,  все  время  меняющий  режим  полета,  с
необъяснимой для меня подвижной планировкой внутреннего пространства. За
бортом его могла быть только пустота.
     Оставалось еще два вопроса:  есть ли на корабле мыслящие существа и
сколь долго этот межзвездный скиталец (я имею в виду корабль) собирается
витать в пространстве? Естественно, оба эти вопроса повисли без ответа.
     У  меня оставалось  еще с четверть  фляги воды  и  последняя  банка
консервов.  Эту банку, кстати, еще предстояло открыть, а вода уже начала
портиться.  Во всяком  случае, пахло от нее болотом  и головастиками.  Я
сидел,  скрестив  ноги, посреди тоннеля,  и справа от  меня в полутемной
камере фантастическими  огнями мерцало какое-то чудище, а слева корова с
глупыми глазами задумчиво лизала прозрачную стену своей клетки.
     Было  очень  тихо. Дальний конец коридора тонул во мраке, и на полу
неподвижно лежали  разноцветные  яркие  блики.  Я  впервые  заметил, что
потолок коридора тоже прозрачен: в одном месте его пересекала светящаяся
полоса, и  я  успел заметить растопыренную тень  Пришельца, скользнувшую
поперек этой светлой полосы.  Я попытался представить себе это грандиоз-
нейшее  создание  Разума -- звездолет,  управляемый механическим мозгом,
заполненный сложнейшими механизмами,  протянувшийся на сотни  метров  от
меня вверх и вниз,  вправо и влево.  "Неужели здесь нет ни одного живого
носителя мысли?  -- подумал я. -- Не может быть. Тысячи тонн прозрачного
металла,  сотни  паукообразных машин -- и ни одного Человека?" Это можно
было вообразить,  но в это  было  очень  трудно  поверить.  Каких-нибудь
десять  дней  назад  я  мог  себе представить такой огромный космический
корабль,  но ни за что не поверил бы в него.  Теперь я видел бесконечные
прозрачные  коридоры и трогал рукой шершавый,  чуть теплый пол,  доверял
своей руке,  но не мог представить себе,  что,  кроме меня, здесь, может
быть, нет ни одного Человека.
     От  этих мыслей  меня  отвлекла  корова,  которая  перестала  вдруг
облизывать стену, отошла в глубь камеры и принялась лакать из прозрачной
лохани. Я с особой остротой почувствовал свое  пересохшее горло и голод.
И  тут  меня осенило. Я вскочил  и  побежал по коридору, ругаясь во весь
голос. Я обзывал себя болваном  и кретином. Мне  нужно было  подумать об
этом раньше, гораздо раньше. Мне нужен был Пришелец. Любой. Но как можно
скорее: у меня не хватало терпения ждать.
     Я быстро нашел Пришельца. "Паук" стоял в  полутемном зале у стены и
копался  передними ногами в черном  нешироком  отверстии. На меня он  не
обратил никакого внимания. Он имел вид очень занятой и неприветливый, но
я все-таки позвал  его и, когда это не помогло, шлепнул по спине и обжег
руку. Пришелец поднял две ноги и принял свою обычную позу, не переставая
в  то же время копаться в черной дыре, где время от времени вспыхивали и
гасли  длинные голубые искры. Совершенно нельзя  было понять, где у него
передние,  а где задние  ноги,  и, немного поколебавшись, я  решился.  Я
сунул руку за пазуху, вытащил консервную банку и поставил на пол.
     Я сказал:
     -- Вот. Хватай, дружище, и тащи на склад.
     Я надеялся,  что  Пришелец утащит  банку и  присоединит ее к прочим
земным предметам, а уж я буду  за ним бежать хоть по всему  кораблю,  но
найду  этот  склад,  и тогда  все станет  проще  и  легче.  Но  Пришелец
некоторое время стоял  неподвижно, потом взял банку, повертел ее в лапах
и снова поставил на пол. Я был разочарован.
     -- Ну, что же ты? -- сказал я.
     Пришелец безмолвствовал.
     -- В чем дело? -- спросил я.
     Пришелец звонко щелкнул, захлопнул какую-то  дверцу и, так сказать,
не оборачиваясь, удалился. Тогда я взял банку и немедленно убедился, что
она вскрыта. Собственно, она была перерезана поперек, и верхняя половина
отделилась от нижней,  а  нижняя осталась  на  полу. Упоительный  аромат
лососины  наполнил воздух, и  я не  выдержал.  Я  взял  половину банки и
опорожнил  ее.  Потом я хлебнул протухшей воды из фляжки и  почувствовал
себя самым довольным человеком во Вселенной.  Можно  было  снова  прини-
маться за поиски.
     Для начала  я двинулся вдоль стены, потому что, в конце концов, мне
было все равно, куда идти, и скоро наткнулся на Пришельца,  по-моему, на
того же самого. Во  всяком случае, этот тоже копался в стене,  озаряемый
голубыми  искрами.  Я подошел  к  нему и сказал: "Спасибо". Я сказал это
совершенно серьезно,  хотя мне больше понравилось  бы, если  бы Пришелец
помог мне найти  склад. Потом я  сел  рядом  с  ним  на  корточки и стал
наблюдать.
     Пришелец щелкал,  вспыхивал, и я пытался понять, что  он делает, но
так и не понял. Пришелец кончил работу,  и мы посмотрели  друг на друга.
То есть  я посмотрел на  него.  Куда  смотрел он, понять  было трудно. И
тогда я стал с ним говорить. Я говорил  с ним так, как скучающий человек
беседует с собакой. Сначала я болтал просто: экий ты, братец,  умница, и
какой же ты у нас послушный, и  как же тебя зовут... и так далее. Он  не
уходил, и тогда я по какому-то  вдохновению принялся ему  рассказывать о
Земле, о людях, о  себе и об археологии. Я говорил долго, и он все стоял
и слушал, неподвижный, как изваяние, и вдруг я заметил, что рядом стоят,
собравшись вокруг меня, еще штук пять Пришельцев.
     Тогда я понял. Они  слушали и вели запись. И  я встал. Я собрался с
мыслями  и  заговорил. Это была не первая моя лекция, но такой  лекции я
еще не читал  никогда. Впервые за несколько дней я чувствовал, что делаю
действительно  полезное. Еще бы  -- ведь через  Пришельцев я обращался к
неведомым Хозяевам всех этих машин.
     Я  рассказывал  о Земле и о человечестве, о войнах и революциях, об
искусстве и об  археологии,  о  великих  стройках  и  великих планах.  Я
попытался было рассказать о достижениях наших точных наук, но боюсь, что
в этой части моя лекция имела несколько расплывчатый характер.  И  я  не
смог заставить себя рассказать об атомных и водородных бомбах и ядовитых
газах. Почему-то  мне стало стыдно... Обо всем  остальном  я рассказывал
подробно  и  с увлечением. Я  думаю, что,  если Хозяева  расшифруют  эту
запись --  а в этом сомневаться не приходится, -- они будут довольны. По
крайней мере, они будут знать, что  их машины столкнулись с  братьями по
Разуму.
     Когда  я кончил  и  сказал: "Вот и  все",  Пришельцы  еще  постояли
немного, потом разом вспыхнули и, пока я протирал глаза, исчезли все  до
единого.
     Некоторое  время  я  ходил  по  коридорам  под  впечатлением  этого
события.  Я  был  очень  горд собой и перестал смотреть на Пришельцев  с
опаской. Для меня они  теперь были чем-то вроде почтовых ящиков, которым
я доверил свое  послание  другому человечеству.  Это не значит, конечно,
что я перестал восхищаться этими замечательными механизмами. Но я просто
вдруг как-то всем существом своим осознал, что это всего лишь механизмы.
Очень хитроумные, но неизбежно ограниченные, как и все механизмы.
     Но, разумеется, выполнение моей миссии не облегчило моего положения.
Я исходил,  как мне казалось, весь этаж и не нашел ничего нового. Я даже
не нашел способа подняться куда-нибудь выше.  Зато  я  доел  консервы  и
очень скоро начал голодать по-настоящему.
     Я  шатался у камер земных животных, подолгу простаивал перед  ними,
жадно  глядя, как койоты раздирают  куски чего-то бело-розового и лакают
воду. Да,  на корабле была пища и была вода. В загоне осталось всего три
овцы, их, вероятно, решили сохранить, и теперь хищники питались какой-то
другой пищей, может быть синтетической. Пища и вода были на корабле, это
я твердо знал.
     Однажды я попал  в широкий и  низкий коридор,  в  щель, по  которой
ходить  можно было только согнувшись. Я  заполз в нее довольно далеко, и
вдруг  впереди послышались знакомое  стрекотание  и  металлический лязг.
Навстречу мне бежали двое  Пришельцев. Обычно они  ходили поодиночке, но
меня поразило не это. Они тащили  на  себе  какой-то предмет, длинный  и
белесый, похожий  на обтесанное бревно. И от этого бревна пахло... -- не
знаю, как описать этот запах, да  я уже и не помню его, -- пахло  пищей.
Пришельцы несли пищу. И когда белый пахучий  предмет поравнялся со мной,
я  прыгнул на  него.  Я  рвал  его к себе,  мял, навалился на  него всей
тяжестью.  Пришельцы  продолжали нестись  вперед,  не  обращая  на  меня
внимания, и проволокли меня метров десять. Затем я  упал. В руках у меня
остался большой кусок мягкого  ароматного вещества,  похожего на брынзу.
Пришельцы убежали  своей дорогой, а я тут же, не сходя с места,  устроил
себе пиршество. Кажется, было очень вкусно.
     Впоследствии я совершал такие грабежи еще несколько раз.  Пришельцы
этого, кажется,  не заметили. Два  раза я  наедался до отвала. На третий
раз мне  досталась такая  гадость... Она  явно  не  предназначалась  для
"землян". Пахла нашатырным спиртом  и еще  чем-то  вроде  нефти. Так или
иначе, особых мук голода я не испытывал. Зато жажда...
     Я как  зеницу ока хранил  последние глотки воды. Но  наступил  час,
когда я не выдержал и выпил все досуха. Я швырнул флягу в темноту.  Она,
я  думаю, и  сейчас  еще  лежит  там.  По моему подсчету,  это случилось
примерно на десятый или одиннадцатый день. У меня остался только фонарик
с последней,  наполовину использованной батарейкой и  ком  синтетической
пищи, похищенной у Пришельцев.
     Очень скоро мне стало совсем плохо. Я умирал от жажды. Кроме  того,
синтетическая пища  была не  очень доброкачественная. Во  всяком случае,
та, что воняла нефтью, мне не понравилась. Одним словом, случилось  так,
что у меня подкосились колени,  закружилась голова  и я повалился на пол
прямо посреди коридора.
     И тут произошла странная вещь. Меня с самого начала занимала мысль,
почему Пришельцы, похитившие меня на вершине тепе, перестали обращать на
меня внимание,  как  только  рассмотрели получше. Вертолет утащил  меня,
когда я на  четвереньках взбирался по  крутому склону.  Я тогда не успел
ничего понять: внезапный  рев  моторов, толчок в спину,  жесткие  клещи,
стиснувшие мои  бока,  и тьма. Я успел только взреветь  дурным голосом и
ощутить запах озона, и потом -- снова свет, я уже на посадочной площадке
Пришельцев.
     Но здесь, на огромном безжизненном корабле, я кое в чем разобрался.
По-видимому, Пришельцы были натасканы, если можно так выразиться, только
на  неразумных существ,  на все,  что  ползает,  карабкается, бегает  на
четырех конечностях. Иначе я не берусь объяснить тот факт, что Пришельцы,
совершенно не замечавшие меня,  пока я  был  способен  держаться  прямо,
проявили  такую  поразительную  активность,  стоило  мне  опуститься  от
слабости  на  карачки.  Сквозь  шум  в  ушах  я  расслышал  их  топот  и
стрекотание,  в  луче  фонарика  я  увидел,  что они собрались небольшой
группкой и вдруг бросились на меня.  Они схватили меня за бока и куда-то
потащили. Они обжигали, как раскаленная печка, к тому же от запаха озона
мне стало лучше,  я рванулся и попытался подняться.  Это мне удалось,  и
как только я выпрямился, встал на обе ноги и заговорил с ними (не помню,
что именно я сказал,  кажется:  "Да что вы,  ребята!"),  они меня  сразу
отпустили и стали кружком,  оживленно стрекоча.  Вот тут я начал кое-что
понимать.  Пока я держался на ногах,  я для них был Хозяин, Хомо Сапиенс
Эректус,  существо,  им  не  подотчетное,  Властелин  Всего Сущего.  Но,
опустившись  на  четвереньки,  я  моментально  превращался  в  животное,
которое надо хватать,  заточать в клетку,  изучать и... кормить и поить.
Это последнее соображение заставило меня сильно призадуматься.
     Но я не пошел  на это. Мне  страшно хотелось пить, я был голоден, я
ослабел,  но на это не  пошел. Сидеть по  соседству с коровами, жиреть и
жевать жвачку?.. При всей  соблазнительности этой мысли она  внушала мне
отвращение и ужас.
     В тот  момент я  особенно сильно, как никогда  сильно, почувствовал
себя  Человеком. Я выпрямился, выпятил грудь  и рявкнул на Пришельцев. Я
крикнул им, чтобы они убирались. И они убрались. Поглазели, пострекотали
и убрались.
     Жажда,  нервное  утомление,  мерзкий  запах,  смертельная усталость
делали свое дело. Кажется, у  меня начался бред.  Я вдруг вообразил, что
нахожусь  на борту исполинского  межпланетного "Летучего Голландца", что
Пришельцы  -- это  механические призраки  своих  давно  умерших  Хозяев,
некогда  проклятых за  какое-то  чудовищное  преступление, что  где-то в
недрах  этого  корабля  скрывается  дух  их  капитана, марсианского  ван
Стратена или ван дер Декена, обреченного за  непостижимые грехи  свои на
вечные скитания в космических безднах.  Это  было в последние дни  моего
пребывания  на  корабле.  И именно в  эти  последние дни я  сделал самые
замечательные открытия.
     В своих  бесплодных поисках  Человека  и воды я  забрел в  одну  из
пустующих камер. Помню, это  было в совершенно незаселенном тоннеле. Там
было темно и жарко. Луч фонарика скользнул по стене, и меня словно током
ударило.  Мне  показалось, что  я сошел с ума  окончательно.  На стене я
увидел грубое изображение  большой  птицы  с  распростертыми крыльями  и
короткую  надпись. Надпись  состояла  всего  из  семи знаков, написанных
строчкой,  криво  и  небрежно. Птица  была  намалевана  какой-то  густой
засохшей  краской, она  резко  выделялась  на  серой  стене. Буквы  были
выцарапаны  чем-то  острым.  Представляете  мои  ощущения?  Я  стремглав
бросился вон. Я бежал  по кридорам. Я  с новой силой и надеждой принялся
за поиски себе подобного. Не знаю  почему,  но я был  уверен,  что найду
его, хотя надпись и рисунок  могли быть сделаны тысячи  лет назад. Очень
скоро  я ослабел и  свалился без памяти, а когда очнулся, то уже не  мог
найти ту камеру. Меня тянуло туда, но...  Впрочем,  меня  ждало еще одно
открытие, более значительное и более странное.
     Не помню,  как я забрался  в низкий длинный тоннель, который привел
меня к колодцу,  к  настоящей  бездонной пропасти.  Я лежал на краю и  с
тупым любопытством вглядывался в черную глубину, из  которой поднимались
волны  горячего  смрада. Мне  казалось,  что  внизу  двигаются  огоньки,
вспыхивают яркие белые  искры. Я устроился поудобнее,  раздвинув локти и
положив  подбородок на кулаки, и  вдруг локоть мой погрузился  во что-то
мягкое. Я с трудом поднялся и посветил. Рядом лежал труп. Точнее,  мумия
--  иссохшее  черное  тело человека.  Он лежал  на  самом краю  колодца,
сжавшись  в  комок,  подтянув  колени  к  голове.  Маленький,  высохший,
обугленный...
     Я  долго  смотрел  на  него,  стараясь  сообразить,  бред  это  или
действительность. Потом решился и дотронулся дрожащей  от слабости рукой
до  руки  мертвеца. Она распалась  в  пыль,  и под  кучкой черного праха
блеснул металл: это был  странный  амулет, маленькая  тяжелая платиновая
статуэтка, трехпалый человечек. Я взял его, аккуратно очистил от пепла и
сунул  за пазуху. Он  мало интересовал  меня в  тот момент.  Я  сидел  и
смотрел на  черную мумию  и  видел свой собственный  конец. Я понял, что
надеяться  мне больше  не на  что.  Я  мысленно  видел  этого маленького
человечка,  когда он еще был жив, полон  сил и настоящего  человеческого
любопытства, когда  он,  так  же как  и я, попытался проникнуть в  тайну
чужого звездолета. Наверное, это случилось очень давно.
     Когда? Кто он? Какие  образы  вставали  перед его  глазами? Кто  не
дождался его возвращения?..
     О последних днях или часах моего  пребывания  на звездолете  у меня
сохранились только очень смутные воспоминания. Вероятно, уже тогда я был
болен. И, возможно, то, что я сейчас расскажу, просто мерещилось мне.
     Кажется, я сидел в огромном зале, полном каких-то сложных блестящих
машин.  Странные ощущения владели  мною.  Я  слышал  голоса  и  громкую,
аритмичную музыку.  И  я чувствовал, что кто-то глядит  мне в глаза.  Не
знаю, как  объяснить это: я чувствовал  взгляд, но  я  не видел глаз. Не
знаю,  почему  я  их  не видел:  может  быть,  они были  за бесчисленные
миллионы километров от меня, а  может  быть, их и  вообще не  было... Но
взгляд был -- внимательный, пристальный,  удивленный.  Не помню, сколько
это продолжалось.  Появились  Пришельцы  и  осторожно  подняли  меня.  Я
повиновался. Я был  ужасно  слаб и едва держался  на ногах. Меня понесли
куда-то. Потом была  тьма, невесомость, рев моторов и свежий,  знакомый,
бесконечно родной ветер Земли на лице...
     В этот  момент  я ненадолго  пришел  в  себя  и  понял,  совершенно
инстинктивно  понял,  что  происходит. Я понял,  что  меня возвращали на
Землю.  Пришельцы  по  приказанию Хозяев  возвращали  на Землю  двуногое
разумное существо, проникшее к ним без спросу, не взвесившее своих сил и
возможностей. И я решил, что всё  --  мои планы, намерения, --  все, что
мне удалось, шло  к черту. Я  стал отбиваться.  Ого, как  я отбивался! Я
кричал,  я умолял  вернуть меня на  корабль,  показать меня  Хозяевам...
Последнее, что я запомнил, -- это рев  моторов вертолета,  ослепительная
вспышка и ощущение сырости и холода.
     Дальнейшее известно. Меня подобрали военные, случившиеся неподалеку,
отправили в госпиталь.  Это я узнал уже позже, когда очнулся и окончате-
льно оправился.  Я был без сознания почти полгода.  У меня нашли сильное
истощение организма,  двустороннее воспаление легких, мозговую горячку и
еще что-то.  Врачи не могли определить эту болезнь.  Подозреваю,  что  я
подхватил ее на корабле.
     Но я  выздоровел.  Выздоровел  и  вспомнил,  когда  мне кое  о  чем
рассказали. Вот и все.
     Мои приключения не пропали зря.  Говорят, я очень помог Сталинабад-
ской комиссии. Кроме того, я убедился, что меня любит жена, ценят друзья
и не понимают машины.  Думаю,  это знание пригодится мне в дальнейшем...
если  мне  посчастливится  снова  попасть  в  конус к Пришельцам.  Между
прочим,  теперь я не расстаюсь с консервным  ножом.  Чертовски  полезная
вещь! Им, помимо всего прочего, весьма удобно разрезать книги.
     Но какая жалость, что это были только машины!


            ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОГО ЗАСЕДАНИЯ
                        СТАЛИНАБАДСКОЙ КОМИССИИ


     ...Не приходится сомневаться, что Пришельцы были посланы на Землю с
чисто исследовательскими целями.
     Черные Вертолеты  и паукообразные  машины  либо  не были вооружены,
либо не  пускали оружия в ход. Вообще следует подчеркнуть, что Пришельцы
вели  себя  по  отношению  к  людям  чрезвычайно  осмотрительно. Случаев
ранений или увечий не было. Лозовского высадили на Землю очень осторожно.
Реальный ущерб,  причиненный Пришельцами,  невелик,  и неразумно было бы
рассматривать похищение  нескольких автомобилей,  коров и овец как враж-
дебные действия...
     Пришельцы наблюдались на Земле три дня:  четырнадцатого,  пятнадца-
того и шестнадцатого августа 19.. года, причем "пауков" видели немногие.
Черные  Вертолеты  появлялись  над всеми крупными населенными пунктами в
радиусе ста пятидесяти -- двухсот  километров  от  посадочной  площадки.
Один  из  них  был  перехвачен  нашими  самолетами недалеко от афганской
границы. На предложение следовать к аэродрому он, конечно, не ответил, и
летчики были вынуждены обстрелять его. Они своими глазами видели вспышки
бронебойных снарядов на  его  черном  корпусе.  Через  несколько  секунд
вертолет  вдруг с невероятной быстротой нырнул в сторону и камнем упал в
какое-то ущелье, затянутое густыми облаками.
     Летчики  были убеждены,  что он разбился, но из записок  Лозовского
известно, что  ему удалось благополучно вернуться к звездолету. Это  был
единственный  случай  вооруженного  столкновения  с  Пришельцами, причем
огонь открыли люди...
     В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое на территории Средней Азии и
Северного Афганистана на несколько часов  перестала  действовать  радио-
связь.  Несомненно,  что  это  следствие ночной деятельности Пришельцев,
описанной Лозовским...
     По-видимому, паукообразные машины представляют собой так называемые
УЛМНП -- Универсальные Логические Машины с Неограниченной Программой, то
есть  кибернетические механизмы,  способные в  любой ситуации  совершать
действия, наиболее логичные и целесообразные с  точки зрения их основной
программы. Гипотеза  о  возможности  создания  таких машин  была недавно
выдвинута Институтом теории информации АН СССР. Многое остается неясным.
Непонятно, каким источником энергии они пользуются,  какова их принципи-
альная схема.  Непонятно, каким образом удалось сочетать такую сложность
и такую мощность с малыми габаритами.  О таких совершенных механизмах мы
можем пока только мечтать...
     Следует отвергнуть  мнение,  что  Хозяева Пришельцев строили пауко-
образные машины по своему  образу  и  подобию.  Исходя  из  самых  общих
соображений,  а  также  из  того,  что эти машины реагируют на человека,
следует считать, что Хозяева не очень отличаются от людей...
     Обращается внимание на описание  Пришельца с глазами. Каково  бы ни
было назначение  этих  приспособлений,  два черных  "глаза" должны  быть
окрашены в оттенки ультрафиолетового цвета, кажущиеся человеку  черными.
Вероятно, Хозяева  различают только пять  цветов, из  которых  мы, люди,
видим только три...
     Приходится признать, что создатели звездолета и паукообразных машин
сильно обогнали нас в области техники и теории кибернетики...
     Рассказ  Лозовского  приводит  нас к  представлению об  исполинской
космической лаборатории, запущенной  в межзвездное пространство неведомо
кем и неведомо когда.  Эта лаборатория необитаема, она снаряжена  весьма
сложными кибернетическими устройствами с чрезвычайно  сложной и подробно
разработанной программой. Лаборатория передвигается от  звезды к звезде,
фиксирует ее физические характеристики и в том случае, если звезда имеет
планетную систему, проводит исследование каждой  планеты,  забрасывая на
ее поверхность  автоматические  разведчики-конусы с паукообразными маши-
нами для сбора материала -- проб  атмосферы  и  почвы,  образцов  флоры,
фауны,  минералов.  Для этого лаборатория становится временным спутником
планеты и обращается вокруг  нее  до  тех  пор,  пока  не  получены  все
сведения,  запланированные  программой.  Если планета населена разумными
обитателями,  захватываются и образцы орудий труда,  техники и культуры,
но  ни  в  коем  случае  не берутся сами разумные обитатели.  Как машины
отличают разумное существо от других видов животных, непонятно. Возможно,
некоторый свет  на это проливает мнение Лозовского,  однако такое мнение
неубедительно...
     Радиометрическое  исследование  посадочной площадки  Пришельцев  не
обнаружило  никаких признаков повышенной  радиоактивности.  По-видимому,
двигатели звездолета-конуса  основаны на другом принципе, нежели ядерный
распад  или ядерный синтез. В общем, многие признаки говорят  о том, что
Хозяева используют виды энергии, еще неизвестные земному человечеству...
     Наличие силы тяжести в космической лаборатории  заставляет  предпо-
лагать  либо  собственное  вращение  лаборатории,  либо умение создавать
искусственные гравитационные поля...
     Тот факт, что  звездолет был оснащен такими превосходными машинами,
говорит о том,  что Пришельцы прибыли  издалека, скорее всего, с  другой
планетной  системы.  На  ближайших  планетах  мы,  наверное,  смогли  бы
обнаружить следы цивилизации, способной создать подобные механизмы.
     Вероятно, Пришельцы были посланы с одной из ближайших  звезд,  хотя
не исключено, что гигантская лаборатория странствует в Космосе тысячеле-
тия  или  даже десятки тысяч лет и запущена из весьма отдаленного уголка
Вселенной.  В пользу последнего предположения свидетельствует изобилие и
разнообразие образцов флоры и фауны...
     Пока неизвестно,  с какого времени космическая лаборатория является
спутником Земли и остается ли она спутником Земли в  настоящее время. Не
исключено,  что  именно  ее  обнаружили  несколько  лет  назад астрономы
Афинской  обсерватории в созвездии Ориона. Почти наверняка  ее наблюдала
Тер-Марукян,  молодая  сотрудница  Симеизской  обсерватории. Лаборатория
представлялась  очень слабым объектом  девятой  звездной  величины, была
видна  всего одну  ночь  и  получила  пророческое  название  --  "Черный
спутник". Тер-Марукян  решила,  что  это  обломок  американской  ракеты-
носителя,  взорвавшейся  в  мае  в  верхних  слоях  стратосферы.  Данные
наблюдений позволили определить,  что орбита его сильно вытянута,  пери-
гейное расстояние составляет около десяти тысяч,  апогейное  --  миллион
километров,  период обращения -- около сорока суток. Однако на следующую
ночь обнаружить его на вычисленной орбите не удалось...
     Трудность наблюдения космической лаборатории заключается в том, что
она, по-видимому,  во-первых,  время  от времени производит передвижения
собственным ходом, во-вторых, окрашена в серый или черный цвет. Вдобавок
материал, из которого сделана ее оболочка (как  и  оболочка  разведчика-
конуса), несомненно, поглощает радиоволны, что очень затрудняет наблюде-
ние ее средствами радиоастрономии и радиолокации...
     Не выяснено,  почему в корабле существует  атмосфера,  состоящая  в
значительной степени из воздуха. Она спасла Лозовского, но  механическим
Пришельцам она, очевидно, не нужна. Может быть, возможность появления на
борту разумного существа была предусмотрена программой  кибернетического
"мозга", который управляет лабораторией?..
     Чье тело нашел Лозовский в лаборатории? Как, когда и откуда попал в
лабораторию  человек с амулетом?  Когда и где  взяты странные  существа,
населяющие "зверинец"? Для чего они нужны Пришельцам? Куда направит путь
лаборатория, покинув  Землю (если  она еще обращается вокруг  Земли)? Не
является ли  она остроумно устроенным разведчиком, космическим лотом, за
которым последует визит Разума Другого Мира?..
     Представляют интерес последние  видения Лозовского, которые сам  он
считает бредом. Принимая во внимание исполинский уровень техники звездо-
лета и паукообразных машин,  комиссия не считает совершенно  невероятным
наличие  у Хозяев Пришельцев средств коммуникации,  принципы которых нам
пока неизвестны.  И возможно,  именно благодаря этому  Разумные  Хозяева
Пришельцев  открыли  местопребывание Лозовского на корабле и вернули его
на Землю...
     На основании вышеизложенного  Сталинабадская  комиссия настоятельно
рекомендует всем  астрономическим  обсерваториям  мира,  и прежде  всего
обсерваториям СССР,  немедленно организовать регулярные поиски неизвест-
ного спутника  Земли  патрульными  оптическими  и  радиоастрономическими
средствами...
     Героическая попытка Лозовского договориться с машинами в отсутствие
их Хозяев  была,  конечно,  заранее  обречена на  провал. Но  он  сделал
громадное  дело:  он  узнал и  рассказал.  Несомненно,  это был  большой
подвиг,  достойный  советского  ученого,  представителя  Человечества  с
большой буквы...

(C) Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий, текст, 1958
